«Посреди высотных башен
вид гуляющего страшен…».
(Михаил Айзенберг)

Я узнал его по кашлю. Сколько помню, этот мужик из соседнего подъезда тащил за собой характерные раскатистые трели, как турист – свой рюкзак или женщина - шлейф духов.

- Ну, что, совсем замучил коклюш? -

Он поздоровался и стал оправдываться: «…хотя двадцать лет курю одни и те же сигареты «Дукат», - один хрен!..»

«А я вытираю зад только туалетной бумагой Кондопожского комбината!» - сострил я для завязывания диалога, но мужик мой юмор не оценил.

Сын качался во дворе на качелях. Я показал ему пятерню, что на нашем языке означало 5 минут, и он кивнул – мол, поговори немного, папаша, так и быть.

Мужик увидел в кармане листочки. «Что читаешь?» Я развернул и прочитал с выражением:

«Дали порулить страной кухаркам и дворникам — и великая империя мигом превратилась в сырьевой придаток ненавидящих ее стран. Дали порулить мировой экономикой сборищу спекулянтов и мошенников — и вдруг выяснилось, что 80% денег в мире уже не деньги вовсе, а мыльный пузырь. Ну, не странно ли? А бывает и того интереснее. Поверишь государственной монополии, вложишь в нее деньги, а потом — бац! - и нет их (вспоминаете ГКО и дефолт 98-го года?). Или поверишь государственным чиновникам, вложишь все свои сбережения в рубли, как они и советовали, а потом - «Плавная девальвация завершена, ваши рубли подешевели на треть. Всем спасибо, все свободны».
И только наша планета ничего не обещает, никого не обманывает, а держит всех нас, грешных, со всеми нашими проблемами на себе, согласно закону всемирного тяготения…»

- Хорошо написано! – восторженно зацокал, было, визави, если бы не зашелся в кашле. Прохаркавшись, спросил – откуда это.

«Не поверишь! – ответил я. – Из статьи о том, как правильно выбрать компьютер!»*

«Издалека зашли!» - оценил собеседник.

Я вынужден был согласиться.

Мужик ввел в курс новостей дома. «Вот раньше был двор! А сейчас?! В том подъезде – гомики квартиру сняли, а у нас на втором этаже – бляди по вызову. За ними в три часа утра приезжает чурка один и, падла, сигналит! Я ему как-нибудь шины проколю!»

Я уже было собрался воссоединиться с сыном, но - как же так, мы же еще о работе не поговорили?! – мужик стал рассказывать о трудовых буднях.

- Работаю в университете, в буфете, этим… как его … хлеборезом. Получал две с половиной, но, тут, вызвали и говорят – кризис, мы тебе зарплату повысили до 4-х, но ты, давай, пиши, что согласен получать половину и работать по четыре часа. Но выходить будешь на полную смену, и получать, как договорились! –

- Ничего не понял! –

- Да, я сам не понял. А вообще-то, мне пофиг. Все равно каждый месяц я должен отдавать 6 тысяч директору, 3 – его заму, а две занести в бухгалтерию! –

- Получается, подталкивают тебя к … обвесам и обманам! -

Мужик снова поперхнулся кашлем пополам со смехом, а потом разъяснил, что «бывало, возьмешь в магазине сырку за 90, а в буфете настругаешь бутербродов, и сыр, получается, уходит за уже 200, а то и больше! Вот, так и живем!». Он поделился немудреным ноу-хау: выгоднее всего (для него) выходили сырокопченая колбаса, красная рыба, чипсы и чайные пакетики.

Я стал дергаться в сторону сына, мужик догадался и подвел итог.

- Так в месяц тыщ сорок выходит чистыми, но сейчас дебилы отдыхают … -

- … кто? –

- Ну, студенты. Поэтому – полный голяк! Но ничего, в августе второй буфет откроется! Там пиво можно будет продавать! Мы с буфетчиком озолотимся! Да еще и винишком торговать буду! Особо проверенным клиентам. Через форточку!» -

Я пожелал творческих успехов и бросился наутек, вспомнив вдруг, что он и еще один местный кадр жили шведской семейкой у одной мамзели, а потом спарринг-партнер умер от туберкулеза. А вдруг?.. Кашляет теперь тут. И медсправку, наверняка, купил!

Сын спросил, почему так долго. Особо не задумываясь, пошутил, что брал интервью «вон, у того дяди».

- По-настоящему? А кто он? –

- Да, хлеборез… -

- А почему ты не берешь интервью у меня? –

- Мне кажется, я только это и делаю! Семь с половиной лет! –

Парня на мякине не проведешь: «Какие 7 лет?! Я, что, как родился – и сразу заговорил?»

Побрели по дорожке - и нас засыпало пухом и пылью с асфальта, а мы шли и шли, не обращая внимания, словно гордые челюскинцы. И тут сын решил порасспрашивать меня о профессиях.

- А человек, который берет интервью, как называется? –

- Журналист. –

- Такая легкотня. Можно взять магнитофончик маленький … -

- …диктофон называется! –

- …да! И записать! –

Я втолковывал, что не все так просто. Мало наметить план беседы, важно обладать еще чувством экспромта, чтобы повернуть разговор в выгодную сторону. Парень ничего не понял, и спросил, чем писатель отличается от журналиста.

Мне захотелось покашлять. Требовалась пауза. Я сосредоточился и стал выдавать тезисы. «Писатель наблюдает жизнь, и все интересное, что подметил, записывает, обобщает. Это – свободная личность, он – мыслитель и философ. Ну, и стилист, разумеется!»

Сына не вдохновил мой ответ. «Ну, вот, я, Рамиль, Шамиль и Никита играем в футбол. Может писатель написать об этом?»

- Вряд ли. Нужно, чтобы это было интересно другим. Как считаешь, захочет кто-либо читать, как Рамиль постоянно падает и требует штрафной? –

«Он жухает постоянно!» – засмеялся малой, и попросил привести пример интересного. Я почувствовал себя на экзамене, где шпаргалками пользоваться не только нельзя, но и особо цинично.

- Помнишь, 1 января, нас, как всегда, в девять утра, поздравили по телефону? (Сын кивнул – еще бы ему не помнить – звонок из США всех перебудил!). Я понял, что не усну и пошел к компьютеру. А интернет-то отключили! Понятно, что «Евросеть», «Альт-телеком» не работают, и пришлось переться к бензоколонке, там есть elecsnet. А на обратном пути вдруг из сугроба вылезает … -

- Ой, лось? –

- Можно так сказать! Но только очень пьяный. Парень, помятый такой, попросил мелочь, не хватает на метро. Замерз, трясет его … -

- И ты дал? –

- Дал. –

- Сколько? –

- 10 рублей. –

- Ты с ума сошел! Это же чипсы «Лэйс»! С сыром, со вкусом шашлыка или «кетчуп»! (Парень расстроился.) –

- Ну, так получилось… Идем мы к метро, он и говорит: «Прикинь, просыпаюсь рано утром на лестнице незнакомого дома. В одной руке пластиковый стаканчик с шампанским, а в другой – половинка яблока. Вышел из подъезда, спрашиваю, где я? Народ смеется, отвечает: «В Перово!» В каком Перово?!!! Я ни разу в жизни здесь не был! И как я сюда только попал?!» -

- Наверное, все пузырики у него выдохлись! –

- Какие пузырики? –

- Ну, в шампанском! Ты же сказал - в руке стаканчик был!... И что дальше было?-

- Я спрашиваю, что и как. А парень грустный, такой. Говорит, недавно женился. В шесть часов вечера он позвонил жене и сказал, что сейчас немного поотмечает на работе и скоро будет. А сам, видишь, когда едет! –

Сын в ужасе остановился. «Что же получается? Тетя, его жена, приготовила праздничный стол, сидит, ждет, а дядя не приехал??!»

- Выходит, так! –

- Представляю, нет, не представляю! Как, если бы ты не приехал на Новый год! Мы сидим, ждем, а тебя нет. Я бы от грусти ничего не съел. Ну, может, только семгу. А у мамы … сильно испортилось настроение! И она бы срывала злость на детях! -

Сын повздыхал еще немного, призадумался на тему «помирился ли тот дядя», я обнадеживать не стал и предположил, что с алкоголиками жены обычно долго не живут. Сын рассказал, что с ребятами один раз видел пьяного, он спал на лавочке, а затем переключился на перипетии своих футбольных баталий. Я решил, что на сегодня беседы о профессиях закончены. Но на площадке никого не оказалось, сын присел со мной на лавочку и стал пытать дальше.

- А сценарист? –

- Что, сценарист? –

- Это… кто такой? –

«Ну, это человек … тоже писатель … в какой-то мере. Только пишет тексты, адаптированные для постановки фильма. Там стиль отходит на второй план. Главное – событийность, динамичность сюжета, зрелищность. И еще, на мой взгляд, в том, что насочинял этот … сценарист … должны присутствовать парадоксальность и элементы юмора, пусть даже грустного!» - втолковывал я парню или себе.

Естественно, я подорвался на слове «парадоксальность». Долго нудил про неожиданное, непривычное, расходящееся с общепринятым мнением или логикой, про «это где-то даже софизм»! Чтобы не сворачивать к софизму, увидев девушку с ярко-красными волосами, мгновенно среагировал: «Наверняка, за ее брутальным внешним видом скрывается тонкая ранимая натура, в душЕ она - еще ребенок, а в дУше – уже нет!» Еще сообщил, что часто мужчины прячут свою … несостоятельность за татуировками, а дяди, у которых волосы собраны в хвост – глубоко женственны. Сын запутался (я – тоже), ничего не понял, вздохнул и спросил, а кто же тогда я – журналист, писатель или сценарист?

«Никто!» - сразу и честно решил я. Но ответил важно и с достоинством, дабы не потерять авторитет: «В данный момент я – воспитатель детей, домохозяин, повар и … еще много, кто!»

- А почему ты не хочешь стать, ну, например, сценаристом? –

- Что значит, «не хочу»? - Не могу! Для этого нужно всегда быть включенным, должен быть особый настрой, голова должна быть свободной от бытовых дум, но одновременно забитой сюжетной канвой… -

Парень потребовал разъяснений про включенность.

Я огляделся. Увидел объявление. «Открылся новый салон по адресу … Стрижка, маникюр, педикюр. Вертикальный солярий. Пенсионерам - скидки!» Продекламировал сыну и сказал: «Настоящий сценарист сразу поведется и придумает, ну, например, такой сюжетный ход. Приходит в этот салон старуха, достает из платочка мятые десятки и говорит администратору: «Дочка, а скидка у вас большая? Дайте мне три минуты в солярии вашем, вертикальном! Старика своего хочу порадовать!»

Я засмеялся, но физиономия сына означала обратное – не смешно. «Сейчас дедушка в санатории. Ну и пусть наша бабка придет в салон и позагорает немного. И что здесь такого?»

Пришлось оглядываться дальше. Меня спас приемный пункт посуды. Приемщица со свекольно-синим фейсом летом приобрела шоколадный оттенок и стала походить на младшую Уильямс. Рядом притормозил «жигуль»…

Я прикрыл глаза и выдал: «Представь, зима, к пункту приема стеклопосуды подъезжает дли-и-инный лимузин. Оттуда, придерживая полы шубы, вылезает … (я задумался) … Киркоров! И подает руку … Пугачевой!!! Подходят они к багажнику, открывают, и Алла начинает выгружать сумки с пустыми бутылками, а Филипп распаковывает и расставляет посуду в эти зеленые ящики! Аж, запарился!

(Сын заинтригован, глазенки веселые, даже вцепился мне в руку!) Ну, установили они свои бутылки от односолодовых виски, бренди и абсента, тетка отмусолила им мелочишку, рублей двести, а Пугачева, такая, стоит, курит, наблюдает и вдруг, как завопит: «А почему вы посуду от водки «Кауфман» не принимаете? Это произвол!» И Филипп сразу, как по команде, завелся, стал кричать: «Да вы знаете, кто это?! Народная артиста! Лауреат! А вы – тару не принимать? Да, я сейчас Лужку позвоню!»

Тетка слушала-слушала и … как пошлет их … далеко. Вместе со своим Лужком!»

Сын так воодушевился! Когда мы пошли, он даже подпрыгивал! При этом, я заметил, что-то додумывал. Наконец, созрел: «Прикол! Подходят к этой тетке-приемщице с сетками, полными бутылок с кока-колой … Федерер и Надаль!»

- Ты что! Они пьют только «Очаковский квас»! -

После того, как мы окончательно разобрались с пишущей братией, сын мне открылся. «А я сначала решил: буду футболистом! Ведь они получают большую зарплату! Играл бы в «Фиорентине» (далась ему эта «Фиорентина»!) И стали мы, наконец, чемпионами Италии!..»

- А теперь передумал, что ли? –

- Ага! Теперь хочу - археологом, искать золото инков!.. –

- Интересно… -

- … потом, когда бы его нашел  – отдал в музей! И там бы повесили золотую табличку: «Золото инков нашел Савва!» И когда я приходил в этот музей, то мне все вокруг хлопали!.. Но на окончание учебного года нам подарили книжку. И теперь хочу быть палин …тулогом!.. –

- … палеонтологом? –

- Точно! Разыскивать кости мамонтов, динозавров! Или, наоборот – стать астрономом! –

Я потрепал его по волосам. Это «наоборот» долго не отпускало меня. А ведь, действительно, кости – это звезды наоборот!

И я машинально посмотрел сначала вверх, в синь, а затем под ноги, в серую пыль.

Ночью, когда угомонились все динозавры (на мистическом телеканале ТВ-3) и прыщами высыпали натуральные звезды, сын сладко спал, закинув руки за голову (говорят, что это свидетельство спокойного сна). Я смотрел на его мордашку и отчего-то с большим удовольствием вспоминал сегодняшнюю прогулку…

Когда проходили мимо импровизированного овощного ларька на перевернутых ящиках – там торгует страшная неприветливая бабища из Дагестана - сын посмотрел на засиженные блестящими зелеными мухами мятые томаты, и сказал: «Это не Москва, а какой-то Тухлопомидорск!»

Или дома, после ужина, он вдруг захотел, чтобы я почитал вслух что-то из «настоящих писателей». Я засуетился, вспоминая, где на моем арлингтонском книжном кладбище покоятся Юрий Казаков или Вячеслав Пьецух, и лихорадочно перевернул «попой» книжечку Каледина. Но сын, хитрожопик, заметил и захотел послушать, что пишет этот лысый дядя с черными бровями и седой бородой. Я продемонстрировал мелкий кегль и пожаловался: «Совсем плохо видеть стал! Просадил зрение за компьютером!» Ну, не мог же я прочитать такое воздушное и сочное для меня - семилетнему сыну:

«Чертов гном», так звала Франца супруга за рост и нрав, одетый по инерции в зимнее, был, как всегда, недоволен. Еще и оттого, что плохо видел: веки, как у Вия, не держались, где надо, и заполоняли глаза. Чтобы видеть, он обычно закреплял их пластырем ко лбу. Сейчас без пластырей он был слеп и бухтел что-то недружелюбное…

На шум из желтого дома, пошатываясь, в спадающих трусах, в очках, выбрел младший их сын Витька и стал пристраиваться возле дома, придерживаясь за угол.

— Резеду не обоссы, — буркнул Франц, но поздно.

— Сынок, — виновато улыбнулась Зоя Петровна, — пшикалку мою от астмы принеси, на окне. И трусики поправь...

— Сама возьмешь, — Витька рыгнул и неуверенно побрел в избу.

Зоя Петровна проводила его унылым взором.

— Все болезни мне Витька открыл... Старый когда помрет, я с им не останусь. Я сразу в богадельню.

Франц недовольно заерзал.

— Кудай-то ты намылилась?

— Когда помрешь, — успокоила его жена. — Живи, старый, никто тебя не торопит.

— А то — ишь... — бухтел Франц, — в богадельню она настрополилась. Кому ты там надо: ни сисок, ни грудей, ни спереди, ни сзади, одна арматура осталась, заметь-имей в виду.

Зоя Петровна погладила мужа по плечу.

— Это ты, старый, меня всю изгвоздал. Ты да сыны твои.

— Да ты еще раньшей меня управишься.

 - Вот тогда они тебе покажут ебейную мать, — невесело усмехнулась Зоя Петровна. — Заклюют напрочь. Витька-то меня который раз зарубить намеряется. Я уж и так лицом в стенку сплю — чтоб топора не видеть. Пока терпит — денег жалко: у меня же пенсия оккупантская — 6 тыщ, по удостоверению «Узник фашиста».

— Да что это вы, друзья, не воскресный разговор затеяли, — всунулся я. — Вам Тамара Яковлевна привет передавала.

— Томка?!. Как у ней самочувствие?

— Давление.

— У нас тоже что-то в этом году все старухи разом посыпались, — закивала Зоя Петровна.

— Какой ты узник? — запоздало ворчал Франц. — Узник она! Ты под немцами была. И давала им... Предатель!..

— Кому я давала! — возмутилась Зоя Петровна. — Чего несешь, старый идол!.. Это Панка Кобылянская давала!.. Ты лучше скажи, зачем сынов споил?

— Я тебе скажу, все скажу! — Франц погрозил клюкой неопределенному врагу. — Вот поправлюсь и подохну еще раз, заметь-имей в виду.

Он не бредил. Два года назад битый Витькой по пьянке, он, обидевшись, выпил пузырь уксусной эссенции. Полгода висел на капельнице, но выжил.

— Не торопись на тот свет, — заправляя выбившееся ухо шапки мужа на место, усмехнулась Зоя Петровна. — Там кабаков нет, никто не поднесет... Петушка что ль Томке в подарок зарубить?..

Из сарая вылезла огромным брюхом вперед пьяная краснорожая баба.

— Я беременная — курятинки хочу, а вы, мама, — чужим предпочитаете.

Зоя Петровна с трудом поднялась и запихнула тетку назад в сарай.

— Родишь рахита, то-то смеху будет. И так полон дом кловунов.

Франц до эссенции, несмотря на малый рост, был в любви передовиком, хоть на доску Почета. Но Зоя Петровна была к мужу всегда снисходительна и теперь допускала, что живот снохи — дело его рук.

Тем временем Франц, закинув голову, сосредоточенно наблюдал за толстой бурой жабой, замершей у голенища заплесневелого сапога возле канавы. Из голенища вылетела оса, жаба выкинула быстрый язык, насекомое прилипло к нему и уехало  в жабу.

— Все гнездо перевела, — оживился Франц, но вспомнив, что он злой, буркнул: — Чего стоишь? Иди, куда шел.

Боцман, в очках на веревках вместо дужек, зашивал галифе.

— Пошел с Ларочкой в церковь браком обвенчаться — матушка собаку спустила, портки порвал и крест потерял.

— Пусть Ларка и зашьет, ты иди помойку вырой, 200 у е.

— Время будет — сделаю, — незаинтересованно кивнул Боцман. — Ларочка в клуб умчалась: там Газманов с Аллегровой приехали, у них шоу типа двойников. Все-таки роковая женщина.

— Аллегрова?

— При чем здесь! Ларочка. Ложки взяла, кастрюлю алюминиевую, раскладушку без брезента — все вынесла, а рукомойник не тронула. Потому что — с водой. Выходит, рачительная, а то все: блядь да блядь.

Боцман поймал за хвост пробегавшую мимо тощую кошку с ободранной шеей и выщипанным у основания хвостом, зажал коленками, капнул ей на лоб из чашки.

— У нее тут лишай. Ларка говорит: фукарцин надо, а лучше самогона на лишай и нет ничего. — Он подул на лечёбу и смахнул кошку с колен. — Так-то лицом она красивая, глазки зеленые, но как человек говно.

— Ларка?

— Кошка... И что главное: у чужих Ларка не берет, а здесь заимствует без возврата. …»**

Засыпая, тащил за собой, как тот мужик кашель - и парадоксальность («Витаю в облаках, а сплю на полу!»), и философское словечко сына - «наоборот».

Попытался взять интервью сам у себя. Постоянно ускользал. Но потом все-таки признался. Если бы я кем-то стал, то столько бы потерял! Не заметил бы, как растут дети, старятся родители, свирепеет жена и, шаг за шагом, сдаю, теряюсь сам.
Жизнь – классная штука. Только сюжет слишком круто завернут. Да и денег нет постоянно. А так – ничего…

______

Примечания:

* - «Покупаем персональный компьютер. Что выбрать? Весна 2009 г.», автор – Wilde (фирма «Ф-центр»)

** - Сергей Каледин. Соседка.. 

«Не надо подходить к чужим столам

и отзываться, если окликают…»

(Белла Ахмадулина)

Приятель, переводчик Р. считает меня непревзойденным воспитателем и постоянно советуется на педагогические темы. Те родительские экспромты, которые я себе иногда позволяю, его восхищают.

Однажды я рассказал, как боролся с дурацкой привычкой дочери сожрать все вкусное, а к гарниру не притронуться. «Она же уезжает на целый день! Ну, даем мы ей деньги на «Му-му», но вовсе не факт, что она туда ходит. Накупят с девочками чипсов, мороженого, вот, и весь обед. Так можно и до гастрита доиграться!»

Обнаружив отставленную тарелку с аккуратно размазанной гречкой и дочь, намакияженной и готовой отчалить, на ее вопрос: «Пап, а где деньги?», ответил: «Вот тебе 100 рублей!» Начала вопить. Я выслушал и спокойненько констатировал: «А ты на столько наела! Хочешь двести - придется съесть весь гарнир!»

Ну, та, конечно, попсиховала, походила по квартире, потом подогрела в печке и стрескала! ПризнаЮсь, поступил по-солдафонски, классические педагоги меня наверняка осудят, но как часто, например, в рекламе «попадает», достигает цели неправильный и уязвимый со всех сторон слоган или креатив!..

Р. слушает восторженно, того и гляди, начнет аплодировать, а потом, помявшись, повествует и о своих «успехах»: «Помнишь, я при тебе нашел в курточке у Джузеппе сигареты? Ты еще посоветовал «не заметить» и просто выбросить?»

Я киваю.

- Представляешь, идем мы с ним как-то по улице, я и говорю: «У того, кто курит в малолетнем возрасте, пиписка не растет!» Чувствую, Джузеппе напрягся. На следующий день забираю из школы и замечаю, какой-то червь его точит. Не успели отойти, как он спрашивает: «А вот, допустим, у нас в классе одному мальчику восемь лет… как мне. Он покурил всего две сигареты. И что теперь будет?»

Конечно, это очень-очень плохо - говорю – но если он точно только две выкурил … (Джузеппе энергично  кивает)… то ничего страшного. Но если когда-нибудь … тот мальчик … еще покурит, то это может плохо кончиться! Некоторым даже отрезают … кусочек члена!

Джузеппе пригорюнился, подумал-подумал, и спрашивает, а есть ли среди моих знакомых такие, кто курил в детстве? И я, не долго думая, ляпнул… -

- Неужто, про меня? –

- Обижаешь! - хохотнул Р. -  Вот, говорю, Профессор Рома в детстве курил! Джузеппе даже рот открыл и с ужасом спрашивает: «И что с ним сделали?» Чего сделали, чего сделали – оттяпали, разумеется, немного! -

Смотрю, глаза у Джузеппе превратились в блюдца. А в тот день в гости как раз должен был приехать Профессор Рома. Я ему по сотовому звоню и прошу, мол, братан, так и так – выручай! Тот, конечно, сильно удивился поначалу, а потом говорит: «Один хрен, что обрезали, что отрезали».

Приезжает, входим в подъезд. Пошел я лифт вызывать, а Джузеппе, прямо при консьержке, живенько так, интересуется: «Дядя Роман, а, правда, что у тебя за то, что курил в детстве, часть пиписки отрезали?»

Ну, Профессор Рома смутился немного… -

- И чего? –

- Да! – говорит – маленький кусочек! –

Джузеппе захотел посмотреть, но Рома грамотно отбился, сказал, что никому не показывает, потому что стыдно, что курил!

Мы заходим в новую высотку. После размена квартиры Р. досталась однушка этажом ниже, а экс-жена захотела взять свою долю деньгами, и теперь снимает жилье рядом с метро, чтобы было удобно ездить на работу. Нас ждет Джузеппе, которого нужно покормить и вывести на променаж. Пахнет краской, киргизы носят мебель, половина лифтов не работает.

- Я зимой подарил Джузеппе попугайчика. В красивой клетке. Волнистого. -

- Почему именно попугайчика? –

- А чего, по-моему, попугайчик – это хорошо. Мне нравятся! –

- И почему купил не пару? –

- Ты что, еще потомство пойдет! Плюс, то есть минус – если семья, то они точно никогда не научатся разговаривать. –

- А сейчас умеет? –

- Нет, но скоро научится! Я даже иногда разговариваю с ним по-итальянски! У Джузеппе в июне день рождения. Галя, ну, моя экс, предложила: «Давай, вскладчину купим «геймбой»! Да ну, отказался. Зачем он ему?!! К тому же … я ведь уже сделал сыну подарок! –

- Какой? –

- Так я же говорю – попугайчик! Джеки! –

Джузеппе, словно смотрел в глазок - распахнул дверь еще до того, как мы потянулись к звонку. Вешается на шею, показывает новый телевизор с dvd-плеером, предлагает сыграть в футбол, «вот мячик». Который раз показалось, что мне он рад больше, чем отцу или матери. Те постоянно ругаются, что-то делят, зарабатывают, зачастую оставляя сына на обочине. Вот, как сейчас - одного, в съемной клетке с евроремонтом.

 «Вот, знакомься. Тот самый Джеки!» - нетерпеливо говорит Р. Маленький волнистый попугайчик запорхал по квартире. Его местоположение определялось по звуку. Наконец, он устал и сел приятелю на плечо. «Oh, my Jackie! - нежно сказал Р. – А чего, по-моему, классное имя! А ты бы, как назвал?»

- Сруль! -

- Ты намекаешь на мои еврейские корни? -

«О, Боже! Начинается! – подумал про себя, а произнес – Нет, я намекаю на твои волосы!»

- Уже насрал? Есть такое дело! Бывало, приду домой, в смысле, к родителям, а мама - она у меня всю жизнь в музеях проработала, искусствовед, заслуженный работник культуры - и говорит: «Блядь, у тебя опять башка в говне! Все постоянно засирают тебе голову…» Это она на Галю намекает, а теперь и на Светочку! -

Мы подходим к окну. Выход из метро находился, как раз, под нами. На этой верхотуре ловишь себя на мысли, что осматриваешь жизнь как-то сверху, свысока. Люди, ведь, просто выходят из метро - а отсюда кажется, что какая-то бабушка-монстр из мультфильма выбрасывает с ладони маленькие черные крошки. И город их поглощает.

Вскоре Р. сообщил, что ремонт в новой квартире окончен, и он будет переезжать: «Заказал «газель» на завтра на 15оо, буду вещи от родителей перевозить!» Предлагаю свою помощь - Р. мнется, отказывается, мол, есть брат, папа…

- Так, папа старый! –

- Ты что! Он такой лось! –

Вечером Р. перезванивает. Брат в запое, вещей много, «если не передумал - принимаю твою помощь!»

И я говорю сакраментальную фразу: «Конечно, помогу! Иначе, зачем тогда …приятели?!» Друзей не упомянул - в моем понимании, они для души.

Мы спокойно играли с сыном на детской площадке. Когда он забивал гол, то кричал мне: «Видел, как я пробил?» Я энергично кивал. Сын предупрежден, что в 14-45 мы уходим.

Вдруг позвонил Р. и попросил придти на час раньше. «Ты же говорил в три!» - «Так получилось!»

Я смотрел на счастливого сына, он носился, как заведенный, и не знал, как поступить. Дома только мамаша, святая женщина. Со своей ногой она гулять не выйдет, да, и не доверю я ей. Подводить Р. нельзя, но ясное дело, малой сейчас устроит такое! Я его знаю, он не терпит чужой необязательности и переносов.

Пришлось тащить ребенка домой, как на аркане. Он рыдал, обзывался, один раз даже стукнул ногой. «Понимаю, такой матч! Ну, придешь через два часа и доиграешь!..» - уговаривал я, обещая филевское мороженое, журнал «Человек-паук» и карточки к нему.

У подъезда сын начал истерику: «Не останусь с бабкой!» Афоризм о слезе ребенка буравил мозг, я чувствовал себя гадом, но … как же можно подставить чужого человека?!

У подъезда стоял фургон с водителем-корейцем. «У них дешевле на 500 рублей!» - поделился Р. Мрачный, я начал переноску вещей.

Родительская квартира была заставлена скарбом, который, в принципе, можно было принять за хлам. Какие-то тумбочки, убогие этажерки, матрасы, наверное, еще Р. подписанные. Китайские баулы из рисовой соломки занимали полприхожей. Обычный еврейский папа с огромной головой и печалью в глазах, но никак не «лось», вешал тяжелые сумки на сгибы рук и тащил. «Вы что?» - пытался увещевать я. «А мне так удобно!» - гордо отбивался отец.

Через несколько хОдок старикан присел на ступени и стал вытирать пот. «А где же Р.?» - удивился я.

- Он у машины. –

- Так, давайте, вы там покараулите, а он поносит?! –

- Не надо. Раз он так решил… –

Р. поигрывал мышцой, ожидая, когда мы снесем вниз его вещи. Уперся - нет, буду грузить! Про отца сказал, что тот выносливый и жилистый.

Мне стало все понятно. Сачок! Зачем корячиться, когда все могут сделать другие? С каждой каплей пота я все больше чувствовал себя виноватым перед своим сыном. Но носил. Было тяжело. Даже мне, таскальщику вещей на дачу с 20-летним стажем. Колотилось сердце, накапливалась обида.

Когда мы подвезли вещи к подъезду нового-старого дома, Р. снова схитрил. «Давай сначала отнесем наверх матрасы!»

- Может, сначала разгрузим? –

- Папа справится! –

Спорить было бесполезно.

Мы потащили лежбища в новую квартиру. В предбаннике стояла камера наблюдения. Наверняка потом посмотрит, как заносили матрасы, как отпирали дверь, как я ахнул, увидев неплохой ремонт, со вкусом подобранную мебель и оборудованную кухню, классный паркет и изящную, пусть уже и немодную венецианскую штукатурку стен.

«Прежние хозяева многое оставили! Хоть раз повезло в жизни!» - довольно сказал Р.

«Так, зачем же ты несешь сюда свой … хлам?» - воскликнул я.

«Прикажешь, выбросить такие хорошие вещи? - удивился хозяин. – Вот, смотри, брюки. Я купил их в 98-ом году! И как новые!»

Мы вернулись вниз и стали подтаскивать к лифтам выставленную бедным папой убогость. Белая тумбочка и спальный уголок с желтой (!) велюровой обивкой быстро захламили комнату, дешевый ободранный письменный стол некошерно смотрелся на фоне хайтековского радиатора, а кухню испохабил фиолетовый пластик дополнительных полочек, которые «будут очень нужны». Колер стен, как мне показалось, сразу поблек.

Я попрощался («Сын ждет!») и устало побрел к лифту.

«Э… Спасибо тебе! – вслед крикнул Р. – С меня новоселье!»

Он пригласил через день. Я, было, отказался, но быстро простивший меня сын захотел увидеть своего друга «Джузэпю». И тот радостно зазывал в трубку: «Приходите! Мне мама геймбой купила!»

Мы полчаса искали какой-нибудь подарок, отчаялись, и жена уговорила: «Ну, он же понимает, что ты сейчас без работы! Извинишься, в конце концов!» А в дверях рачительно уведомила: «На вас я сегодня ужин не готовлю. На новоселье поедите!»

Дети заценили квартиру. Носились по огромной лоджии, ползали по паркету. Наконец, угомонились и уселись. С одним геймбоем на двоих.

Хозяин пригласил пройти на кухню. «Ну, давай, отменим это дело! Только … есть нечего!»

Я опешил.

«… но зато! От старых хозяев осталась хорошее вино! Забыли!» - и Р. достал из шкафчика початую бутыль.

Я опешил нох айн маль.

«Только … это … давай выпьем не всё. Надо Светочке оставить!» - попросил радушный хозяин.

«Самое прикольное новоселье в моей жизни!» - грустно решил я. Поставил фужер на стол и вышел.

Потом я играл с детьми, а Р. подбегал каждую минуту с одним и тем же вопросом: «Ты обиделся, да? Обиделся?» Я впервые заметил, что какой у него жалкий взгляд и бегающие глаза.

Через какое-то время Р. извинился. Подошел с 3-х литровой коробкой чилийского «Винэкспорта», покраснел и пробурчал: «Вот, что еще есть!» Как может человек, регулярно вкушающий супервина Италии, покупать и пить такое?

Я сказал себе: «Спокойно, Ипполит! Я не обидчив, только делаю выводы. И не пью второй отжим из коробок! Но ситуация такова, что уйти нельзя – дети только начали играть. Да и слушать про «обиделся» больше невмоготу!»

Вино оказалось несколько прокисшим. У Р. талант – портить вино в домашних условиях. Начались разговоры, а в это время вкусовые рецепторы приглушаются.

- Когда мы поссорились, Светочка сразу же купила себе собачку... –

- А вы опять поссорились?.. –

- … опять помирились. Так вот, завела таксочку… -

- … где, в своей коммуналке? –

- Да! Прикинь: она, ее дочь, комната… - Р. довольно кивнул на свою – … намного меньше этой! И теперь еще таксочка! Спросила, как назвать. Я, конечно,  предложил - «Джеки»! А потом мы поссорились, и она дала собачке кличку, схожую с моей фамилией!! Я говорю – это неправильно, она же – сука! А Светочка отвечает, мол, поэтому так и назвала! -

Дети все играли и играли, мы все пили и пили. Добрались и до Всевышнего. Казалось, находимся в каком-то винном чистилище и оттого так предельно откровенны.

«Я молю Бога… – голосом, будто только что проснулся, прохрипел Р. – …чтобы, наконец, он дал мне хорошую женщину! Чтобы она меня любила. Чтобы у нас было море секса. И чтобы она подарила мне ребенка!.. Галя же летом уедет с Джузеппе … и Джеки в Подмосковье!»

Р. вздохнул и глаза его повлажнели: «Со Светочкой мы постоянно ругаемся! Она такая властная, мне это совсем не нравится. И, как Галя, считает меня жмотом! Да и для родов уже стара!»

- Ну, поищи другую! Тебе еще нет сорокА! –

«Легко сказать! Я ищу. Но какие-то все не такие! Вот, посмотри…» - и, пошатываясь, он подошел к компьютеру. Передо мной замелькали грустные и веселые фотки, девушки описывали себя так убого и косноязычно, словно ни на что не надеялись, разместив свое резюме - то есть анкету – просто для проформы.

«Я даже согласен на страшную … ну, не совсем, конечно. Лишь бы хотела детей! И чтоб сисечки у нее были хорошие, как у Светочки!» - мечтал Р.

Наконец, я нашел ему «экземпляр»: «Русская, 36, 170, по натуре авантюристка, не знаю, на кого похожа, многие считают меня своей (армяне, грузины, турки, осетины, дагестанцы, и пр.), на самом деле донская казачка, в роду, возможно, были цыгане. Умею стрелять, 23 прыжка с парашютом, с коня не упаду:-), а в жизни я художник. Уж, простите, что на фото я без макияжа...»

«Ты это серьезно? – недоверчиво спросил Р., словно остерегаясь подвоха. – Грудь, вроде, неплохая. А чего она до сих пор не замужем?»

- А я откуда знаю?  Спроси! –

- Да, ну! Похожа на чеченскую террористку! –

- Ну, твое дело! –

Р. еще поныл, пожевал свое «ты считаешь?» и отправил анкету на принтер.

Мы допили вино. Хозяин включил магнитолу, предварительно ласково погладив, мол, еще со студенческих времен!

«Слушай, это серьезно,

Время пришло признаться

Честно.

Делать что-нибудь поздно,

Поздно и бесполезно…» *

- пела Пугачева.

«И я … уезжаю,

Совсем уезжаю

Куда-то в другие…»

«Га-ра-дааа!» - внезапно волком взвыл Р., блаженно улыбаясь, и трудно было понять, в курсе ли он, какое сегодня число и как называется этот город.

После трех литров прокисшего вина мы еще умудрились погулять с детьми.

Потом ко мне подошел налысо бритый бомж с запекшимися кровавыми ссадинами на голове и радостно спросил: «Григорьич, это ты, штоль?»

«Нет, это не он!» - весело ответил Р.

Сзади кто-то зашелся демоническим смехом. Мы одновременно вздрогнули и обернулись. На ближайшей лавочке – здесь их много раскидано – сидел мужик в черной форме. «Я охранником работаю. Видели, небось, киоски перед входом в метро? Как выйду перекурить - постоянно этот бомжара кого-то ищет! Тронулся уже, наверное!»

«Я тоже постоянно ищу! Хорошую женщину! - пьяно признался мой приятель. – Вот, Андрей порекомендовал. Чеченскую террористку!» И Р. достал из кармана мятую распечатку.

Мужик в черном встал с лавочки, чтобы глянуть. Затем вернул листочек, прокашлялся и напрягся, как перед дракой. Зажевал желваками.

«Я бы такую подвесил на дыбу, - мужик, растопырив ручища, стал изображать обкурившегося человека-паука – и поимел бы, как следует!!» Подумал немного, позверел лицом и заорал: «Где твои бородатые уроды! Говори, сука! В Чернокозово** захотела?!»

«Понятно…» - сказал Р.

«Да… - согласился я. – Пошли, а то меня мутит!»

Ночью меня мучили кошмары. Снился Р. Он стоял на пороге своей новой квартиры, открывая дверь всем женщинам, которые к нему заходили. Обнимал, разглядывал лица рассеянным взглядом Джими Бродбента из фильме «Ирис»*** и ласково говорил каждой новой Светочке: «О, моя Джеки!»

В три часа ночи я проснулся. В окно, раскачиваясь, заглядывали деревья и жалобно протягивали руки-ветки, словно жалуясь. Живот жгло, он вспух, как на дрожжах. Тихо ступая, я прошел в самую дальнюю заветную комнатку, где журчит водичка. То был первый и последний раз за ночь, когда мне пришлось идти, а не бежать.

Когда десять минут, двадцать, час сидишь и сидишь за дверкой с прикрепленным детским баскетбольным набором – кольцо и зверская рожа (И)шакила О'Нила – думается обо всем. Но с каждым мучительным подходом-подбегом к этому, еще неостывшему пластиковом сиденью, формой напоминающем подкову (а ведь философская мысль – на счастье избавляться от ненужного в организме!), понимаешь, что это «все» - каждый раз эксклюзивно и безразмерно!

Переносить чужие вещи очень символично. Осознаешь, что это - очень личное. Ощущаешь отражение хозяев, их ауру от пыльных ковров и состарившихся тумбочек. Позже, как послевкусие, приходит понимание, что тебя использовали, что перетаскиваешь их вещи давно, уже несколько лет. А, раз, бесстрастно переносить не научился, то замечаешь, как чужие узлы с дерьмишком вытягивают из тебя соки.

Поначалу думаешь, что виновато прокисшее вино. А потом приходит понимание: просто ты очищаешься и выводится инородное. Это, как токсикоз. Здесь, главное, не допустить отравления.

 
_____________

* - сл. Л. Дербенева.

** - фильтрационный лагерь в Чечне

*** - английский фильм про альцгеймерную Айрис Мэрдок, где за свою роль Бродбент получил «Оскара».

 «Люди, львы, орлы…»
(А.П. Чехов «Чайка»)

Я не перевариваю людей, любящих посудачить на тему гомиков.

Ну, есть на свете такие особи. Правильная у них ориентация или нет, больны они или наоборот, мы:-) , сколько их среди нас и кто конкретно – какая разница? Главное, не мусолить тему, не поднимать ил со дна, тем самым, будируя интерес у молодежи. Примерно так я втолковывал одному знакомому менеджеру по персоналу.

Тот не соглашался и настаивал на какой-то избранности: «Геи - такие чуткие! Такие креативные!»

«Ага, и главная их креативность – подставить очко!» - съязвил я.

«Ты что! – чуть не захлебнулся от возмущения инженер человеческих душ. - Да ты не знаешь! Только одна треть … пыкает друг друга! Остальные – … ну, любят по-другому!»

Я рассмеялся – мол, тебе виднее.

Мой собеседник собирался просвещать меня и далее, но вдруг покраснел и заверещал: «У, пидорасы!» Отдал мне свою кожаную папку, отпрыгнул и стал награждать поджопниками проходивших мимо бомжей, выкрикивая: «А, ну, пошли отсюда, мрази!» Те, не прибавляя шага, но озираясь, с достоинством продефилировали мимо.

«Вот, гниды! – возмущенно посетовал жандарм, отдышавшись. – Вишь, ходят, тут. Я бы, честное слово, собрал бы их в гетто и …!» Но все-таки остерегся продолжить.

- А за что? –

- Как???!!! Да это – нелюди! Грязные твари, скоты! Переносчики заразы! –

Странная у иных чистюль логика: опущенные - люди, а опустившиеся - нет.
Я снова усмехнулся и спросил: «А ты, наверное, и голубей не любишь?»

- Конечно! Пользы никакой! Только срут! -

Я не осуждаю тех, кто недолюбливает киргизов.

Он лежал на нереально яркой зеленой травке в скверике у метро – между урной и акацией. Да, от него пахло – костром, немытым телом и каким-то одеколоном. Гражданин бомж, а точнее, не гражданин и не член общества, был спокоен, как жираф. Рядом бездомный пес вылизывал яйца.

Я стоял рядом с парочкой бездомных живых существ и ждал дочь.

Неожиданно отброс общества встрепенулся. По дорожке к метро направлялась многодетная киргизская семья: он, она и несколько киргизят.

«Примаки узкоглазые! – выругался бомж. – Начинаешь чувствовать себя, как в гостях, в ихнем Бишкеке! А раньше Фрунзе назывался!»

«Не любишь их? – спросил я. – Но, согласись, им тоже жить надо!»

Он отвечал тяжело, медленно. То ли болел чем, то ли неудобно было говорить с земли.

«Подожди, а почему они решают свои проблемы за наш счет? Я же к ним зарабатывать не еду?! До них (он произнес это, как «до новой эры») мы - где уберемся, где бачки вывезем или что разгрузим. Всегда при деле! Кто хлебушка даст, кто денежку, а кто и бутылек! А сейчас? Приехали эти, с Азии – и нас всего лишили. А чем они лучше нас? Живут так же –  по подвалам, немытые, как и мы...»

- Зато не пьют! –

- Ну, а как здесь не пить?! -

Мужик грустно усмехнулся, закряхтел, поднялся и присел на корточки. Теперь он был поближе ко мне. Мимо проходили какие-то крашенные сыкухи и матерились на всю улицу. И я вспомнил, что бомж не разу не ругнулся. «Какие-то неправильные пчелы!»

Я не люблю людей, ненавидящих бомжей.

Откуда-то из подкладки он достал сигариллу, спросил: «будешь?» Я оторопел и отказался.

Усмехнулся, выпустил дым ртом и начал рассказывать.

«Мою школу сейчас назвали бы элитной. Какие были учителя (с почтением он назвал несколько имен-отчеств, большей частью, еврейских)! А кто учился?! Со мной в одном классе – Толик Мокроусов! Мы даже дружили. Приду к нему домой: «Здравствуйте, дядя Боря!» - «Здравствуй, Юра!» Теперь еще … Шурик Паустовский, Андрюха Шилов, сын дикторши, э… забыл имя, сын Клары Лучко, Феликс Дзержинский, внук или правнук Железного Феликса, Димка Муратов..

- … из «Новой Газеты»? –

- Нет, сын того, кто бензин ослиной мочой разбавлял! –

- Какой мочой? Где? –

- Ты что, «Джентльменов Удачи» не смотрел? –

- Ах, да… -

Мужик, счастливо щурясь, назвал еще несколько известных фамилий. Рассказал - кстати, в нормальном темпе и беглой грамотной речью - что в их дворике, на лавочке «запросто сидел Михаил Жаров», что у «них, там» часто снимали кино ( «бывало, въезжают в арку  конные менты, а выезжают - уже гусары!»). 
Сам учился неплохо и у него, единственного в классе, была пятерка по истории. «А потом, – щелкнул себя по горлышку, махнул рукой - пропала жизнь! Запил, вылетел из школы. Сначала взяли палатку, потом кого-то избили и отняли деньги. Короче, попал по малолетке и впаяли 8 лет! Вернулся: ни кола - ни двора, никого и ничего нет!»
Он выбросил окурок, как и свою жизнь - в урну.

- А где ты жил? –

Юрий вдохнул и с горечью выдохнул: «На Котельнической набережной!»

Мы еще поговорили. Я извинился за то, что не могу помочь деньгами.

«Не парься! – спокойно сказал небритый и нечесаный мужчина. – У хороших людей всегда их не бывает!»

Мне показалось, он просто вежливо вышел из темы, и я стал оправдываться, рассказывать, что не работаю, дочь-выпускница, 20 тыщ только на один на выпускной и так далее. Мужик слушал подчеркнуто равнодушно, а может, просто для него мои проблемы были смешны? Когда я рассказал, что однажды в течение 2 дней ел по одному разу в день и только картошку, он неожиданно потеплел и сказал: «О, картофечка! А я что-то ее давненько не едал!» И только услышав это «ф» вместо «ш», я заметил, что во рту у него нет зубов. Жизнь, она одним оставляет зубы, а другим выбивает…

Из метро вышла дочь. Увидела меня с бомжом, и у нее отвисла челюсть.

Я сказал: «Ну, давай, счастливо!» и … подал руку.

Человек медленно поднял голову и посмотрел на меня своими бесцветными, словно, выплаканными глазами. Пожал крепко.

Дочь набросилась на меня: «Ты что, совсем сдурел? С бомжами разговариваешь!»

А я ответил: «Он что, уже не человек? И кто это решил? Просто у него – другая судьба!»
И подумал: «Эх, «Россия, священная наша держава!», добывающая наша страна! Без разбору - порода или нет - всё в отвал!»

У входа в подъезд все-таки попросил: «Ты … маме не говори!»

Дочь подумала и ответила: «Ладно! Только руки помой! Горячей водой!» А затем добавила любимую фразу моей жены: «Писатель хренов!». Но сказала это беззлобно.  

I

«… жили когда-то раздельно умерли слитно
переодели умыли ловко покрасили поалфавитно…»

(здесь и далее – Михаил Квадратов)

Мальчишки гоняли в футбол, девчонки рядышком катались на велосипедах и скейтах, а  взрослые, как на детском утреннике, ими любовались.

«Во, носятся! Сколько в них энергии!» - сказал кто-то.

- И никакая жара нипочем! -

- А какая у вашей девочки спинка прямая! -

- Так, занимаемся! -

И родители кинулись общаться.

- Как ваш учебный год закончил? -

- В первом классе оценок не ставят. Но, вообще-то хорошо! -

А когда вдруг возникла пауза, одна из мамаш хлопнула себя по лбу и произнесла: «А чего же мы стоим?! Давайте устроим праздник! И детям и … себе!»

«Точно! – единогласно, но искренне, не как на выборах поддержали все. – Мороженого купим, фруктов, а себе – пивка!»

«В супермаркете сегодня акция - кальмары сушеные! 22 рубля вместо сорокА!» - доложила хозяйственная Зарифа.

Через пятнадцать минут организовали стол. На лавочку постелили газеты и пакеты, аккуратно разложили снедь. «Все! Финальный свисток!» - заорал самый высокий отец. Дети безропотно подчинились, потому что в футбол он играл лучше всех, радостно подбежали и накинулись на еду. Давясь, «подобрали» бананы, ревниво поглядывая друг на друга проглотили мороженое, выпили сок «только маленькими глотками!» и снова умчались играть.

Наступило время родителей.

Так споро не убираются даже в кейтеринговых фирмах! Пиво мгновенно откупорили, разлили по стаканчикам, чипсы и кальмары разложили на салфетки. «Ну…» - кто-то собирался произнести тост, кто-то в предвкушении потер ладони и …

Словно из-под земли, появилась она.

Древняя старушка, шмурыгая резиновыми ботами, разомкнула родительский круг и - выдохнув: «Насилу дошла!» - хлопнулась на край лавочки.

Возникла тишина. Было слышно, как громко извергаются пивные пузырики. Кто-то из отцов заглянул в стаканчик, сглотнул слюну, но так не выпил - обстановка не позволяла. Народ стоял с чипсами и вонючими кальмарными снеками и … молчал. Каждый надеялся, что бабулька посидит-посидит и уйдет.

Ан, нет.

Она подслеповато оглядела смутившейся люд и изрекла: «Теперича неделю такая погода простоит!»

Христиане, мусульмане, атеисты, философы и прочая-прочая тоскливо глянули на голубизну неба, на зелень каштановой листвы, на поколения - молодое, среднее и древнее в единственном лице, повздыхали, понятно о чем, но так и не смогли найти и произнести слова, прогоняющие «божьего одуванчика» на другую лавочку.

Кто-то многозначительно произнес: «Да-а-а!» и тогда, как по команде, все, наконец, выпили -  кособоко и безрадостно.

Потом предложили бабульке «отпотчевать с нами». Старуха все придирчиво оглядела и отвергла, потому что «хымья». Уговорилась на банан, но есть не стала, так и держала в руке – минуту, пять, десять.

Родительское общение разладилось. Не из-за брезгливости, хотя когда старая женщина стала расчесывать венозные ноги, можно было разглядеть на них какую-то корку. И явно не из жадности – все готовы были отдать любую еду – кушайте, пожалуйста! Просто она показалось чужой, инородной, и мешала не тем, что была незнакомой, а своим давящим разглядыванием, сродни сглазу. Как будто вылезла оттуда, снизу, проверить - а как здесь люди живут, не грешат ли и, вообще, чем занимаются?!

«Мы, тут, собрались … в своем кругу…» - осмелел, наконец, после пива кто-то из мужиков, но бабуля милостливо разрешила: «Да, разговаривайте, себе, на здоровье! Я и не слушаю!»

Потом, причмокивая, все-таки выпила пива и разговорилась. Ее старик ушел почесть десять лет назад, подруги поумирали, недавно схоронила соседку, хорошая была женщина. Намечавшийся родительский междусобойчик плавно перетекал в поминки по ближнему кругу этой бедной женщины, тем более, что, загибая пальцы, она стала называть фамилии, имена и отчества. А затем подобралась и, разглядывая лица, бесстыдно запричитала: «Я об одном прошу Господа Бога! Дай мне умереть дома! Потому что … если «скорая» заберет с улицы … и привезут мене в больницу, а тама посмотрят на мое исподнее … то точно примут за бомжиху и положат околевать в колидоре!»

Зарифа вздохнула, открыла кошелек, достала 500-рублевую купюру и протянула бабуле. Та взяла денежку без всяких эмоций, разгладила, стала рассматривать, попримолкла. А затем поинтересовалась: «А чего это на картинке-то?»

- Архангельск! -

«Архангел?» - удивилась она и стала вглядываться в Петра Первого.

«По-моему, она издевается над нами!» - вполголоса предположил самый высокий отец.

В этот самый момент в старуху попал мячик. «Осторожнее!» – нарочито грозно прикрикнули на футболистов. Бабушка ойкнула, вспорхнула с лавки, сказала: «Ну-ка, пойду, а то убьють!» и удалилась.

«Зачем ты деньгами швыряешься?!» - бросились укорять Зарифу. А она улыбнулась и сказала: «А, ерунда! Мой Тагирчик еще насшибает!» Муж Зарифы работал в ГИБДД.

II

«… мы живые мы лежим на вате
мы живем в оборванной цитате

что кругом другие города
где никто не будет никогда

этой ночью воздух обесцвечен
мы не дышим - незачем и нечем»

День пограничника напоминает брутальную народную веселуху или игрища особо дурных языческих скоморохов. Улицы, скверы, скамейки, фонтаны заполняют бухие взрослые дурошлепы. Иной раз, они даже дурнее десантуры, а отличаются разве что головными уборами – у тех голубые чепчики со значками, а у этих - зеленые фуражки. К вечеру бредут они, сердешные, домой на автопилоте. Если кто идти не может – того ведут, и обязательно эта особь с трудом поднимет каменную головушку и прогорланит окружающим какую-то похабную хрень.

Скромный топ-менеджер одной из фирм Сергей Ситников вечером встретил на углу своего дома парочку хорошо отпраздновавших. Вдруг один из них радостно заверещал: «Бу-га-га! Серёня!» и полез обниматься. Оказалось, этот пьяный человек с откляченной попой - друг детства, правда, годами помладше - Ваня Иванов, по кличке «Алкозавр». Рядом с ним колыхался на ветру белобрысый парень и косо сверлил взглядом.

«Тоже ..  погранец?» - спросил белобрысый у товарища.

«Ага! – неожиданно согласился Ванек и подмигнул. – Командир … нашей погранзаставы!»

«О-о-о!» - влюблено простонал представившийся Колей и полез целоваться.

«Ты чего щас делаешь? – спросил Иванов. – Вишь, у нас праздник большой! Доставлю клиента до койки, за водярой еще сгоняю и – заходи!»

«Да, спасибо, но …!» - вполне вежливо отказался Ситников.

Ванек обиженно развопился: «Стока лет не виделись, братуха! Брезгуешь, что ли, посидеть с рабочим классом? Не достойны тебя, так получается?!» Белобрасый уставился красными ненавидящими глАзками и силился взять за ворот.

«Да, ты что!» - уверил Ситников. – Я бы рад, просто водку не пью!»

- А я тебе «Балтику» куплю! Хоть поговорим. С женой познакомлю. Там баба Коляна будет и (скривился) еще мамаша… -

- Твоя мама? –

- Ты шо? Моя померла лет так … много назад! -

Решив, что договорились, Алкозавр полуобнял, чуть не поломав ребра. Покачиваясь, парочка погранцов, наконец, отчалила. Будто вернулись из наряда по охране границы и услышали вожделенное «вольно!

Через час, когда Ситников собирался ложиться спать, раздался звонок. «У, черт!» - вспомнил он и угадал. Алкозавр проорал что-то в трубку. «Он не отстанет. Надо идти!» - покорился Сергей.

Дверь открыла крупная старушенция с высокой грудью. Из-за ее спины вылез Иван Иванов и снова полез обниматься. Потом опомнился и представил тещу: «Познакомься, вот. Это – Ангелина Егоровна!»

«… Георгиевна!» - недовольно поправила старая великанша.

«Один хрен – что Егоровна, что Георгиевна!» - пустился в полемику Алкозавр.

«Ты не поймешь, а человек, вижу, интеллигентный – сразу разницу найдет!» - обидчиво объявила теща.

В комнате стоял дым коромыслом. На диване в зеленой фуражке дрых белобрысый. Из расстегнутой ширинки выглядывали петушиной расцветки трусы. «Проветривает!» - пробасила пышная амбалка, жена Алкозавра, и заржала. Ей вторила, аж, повизгивая, сухая высушенная блондинка, «баба Коляна». Дамы приветственно помахали руками и затянули песню «Белые розы».

В Ситникова влили бутылку теплого говнопива. О чем-то поговорили минут пять, а потом Алкозавр отбубился – мгновенно и бесповоротно.

«Я там все постелила!» - встрепенулась «мама».

«Эй, слышь, помоги дотащить!» - попросили боевые подруги. Кое-как, втроем, каждого бойца дотащили до кровати. «А дальше мы уж сами!» - отпустили дамы и, довольный, словно отдал давнишний долг-висяк, Ситников кинулся к двери.

«Мил человек, вы куда? Посидите со старой женщиной! Устала я от них! Ну, пожалуйста!» - взмолилась матрона.

«Блин, вот попал!» - подумал Ситников, изобразил понимающую улыбку и присел за стол. Старуха накладывала, а лучше сказать – наваливала - в его тарелку рыбу под маринадом, кильки, вареную колбасу, салаты. Аппетита это не вызывало. Ситников положил себе картошки и начал разминать ее вилкой.

«Мама» спросила: «А вы за границей бывали?»

Он кивнул.

- И как там? -

- Нормально! -

Любопытная налила себе стопарик беленькой, ему - ненавистного пива, сказала: «Ну, ладноть!» и сноровисто опрокинула, даже не морщась.

Из спальни раздались громкие стоны и смех. «Вот, паразиты, опять порнографию свою включили! Секс из Германии! Без него не засыпают!» - пожаловалась женщина, силясь встать.

«Да, ладно! – уговорил Ситников. – Пусть смотрят. И нам спокойнее!»

«И то верно!» - согласилась мамаша.

Они еще пожевали, снова выпили, и Ситников всерьез поднялся уходить. Старуха повисла на нем, жалобно уговаривая: «Ну, останьтесь еще на пяток минут! Поговорите с женщиной!»

«О чем?» - подумал он, возобновив разминать давно остывшую картошку.

Поправив свой 6-ой размер, как бы волнуясь, интеллигентка-расстрига выдержала паузу и с пафосом, будто на съемках, где у нее главная роль – эмансипе – громко произнесла сокровенное: «У всех с возрастом наступает ишемическая болезнь!»

Помолчали.

А затем ее прорвало. Сбиваясь, в азарте хлопая Ситникова по колену, Ангелина Георгиевна рассказала свою историю. Однажды ей стало дурно: «Прямо закружилось все перед глазами, потемнело. Позвонила дочери, а кобыла - дочь в смысле - отшила: «К тебе в Бутово я не попрусь!» Но «скорую» вызвала! И вот, приезжает бригада. А врач - молодой такой, приятный, но … как вам сказать … нацмен. Выслушал внимательно, пульс пощупал, снял кардиограмму, порасспрашивал и сообщил: «Что-то не нравятся мне вот эти всплески». И тычет в кардиограмму, как-будто я чего понимаю! Он посидел в сторонке, поизучал, а потом и говорит: «Позвоню-ка одному знакомому кардиохирургу». Что-то там они обсуждали, обсуждали, и «мой» тогда решил: «Вы не волнуйтесь, но, похоже, надо ехать в больницу!» И успокоил – мол, это только для перестраховки – ежели что, там быстро и квалифицированно помогут…»

Ситников понял, что если сейчас, прервав, уйти - получится не корректно, и приготовился слушать дальше. Ангелина Егоровна хлопнула еще рюмашку, позабыв налить ему (ну, и, слава Богу!), подошла к двери спальни, приоткрыла и поманила пальцем. На двух койках страшно похрапывали люди - не люди, звери - не звери. Жена Алкозавра не совсем уместилась, вот, и выпростала одну ногу на пол, как треногу. По телевизору наяривали их двойники – бабища громко ойкала, а похожий на пограничника – только баварского – белобрысый самец задорно отстреливался от нарушителей одиночными, покряхтывая в камеру - амбразуру.

Теща немного посмотрела срамоту, осуждающе покачала головой, буркнула: «Вот, чего делают!» и выключила телек. Храп резко ударил по ушам.

Почему-то осторожно ступая, «мама» вышла, присела на диван и продолжила рассказ: «И стал он обзванивать больницы. Так, мол, и так, примите! Тут я взмолилась: «Мил человек, вы уж определите меня куда поприличней! Сами знаете, какой нынче в больницах уход! Я вас отблагодарю!»

Ну, нацмен этот призадумался и говорит: «Вообще-то, мой друг работает в кардиоцентре. Могу попробовать!»

Позвонил он этому другу, балакали они там на своем, «мой» упрашивал сильно. В конце концов, взяли. Везет он меня, сидит у изголовья и упрашивает: «Я вас очень прошу, не торопитесь выписываться! Подлечитесь! Там прекрасные врачи!»

В приемном покое, когда настало время прощаться, подходит ко мне, желает выздоровления и все такое, я открываю кошелек и думаю, сколько же ему дать? Внимательный такой, конечно, но лишние деньги тоже выкидывать неохота! Протягиваю ему пятьсот рублей, а он так внимательно посмотрел мне в глаза и говорит: «Это больше, чем достаточно!»

Ну, у меня и отлегло. Значит, не ошиблась…

Пролечили там меня, конечно, очень хорошо! И, не поверите, «мой» врач один раз даже навещал! Да! То ли приглянулась я ему (она быстро поправила свои могучие сиськи)… а что, некоторые любят женщин моей комплекции, а что старая уже, так это ничего, лежи себе … Так о чем я? Ах, да, приехал ко мне, яблок привез. Ну, думаю, наверное, передала денег, раз еще раз приперся! Нынче просто так никто ничего не делает! Не на что надеяться в жизни, разве, что на деньги…»

Ситников порывисто встал, отодвинул рукой мамашу, попрощался и ушел.

Дома в кои-то веки извлек из-за книг фляжку коньяка и отхлебнул. А затем покурил, достал из кошелька пятисотрублевую купюру и долго ее разглядывал.

III

«Я сам судья и провожатый
На поезда,
И ожидающий расплаты;
И в час, когда
Летят вагоны в незнакомый
Подземный лес,
Выходят каменные гномы
Наперерез...»

Доцент Ряпушкин был обречен на принципиальность, потому что жил бобылем с мамой. На кафедре к нему относились, как к шкафу - выбросить жалко и хлопотно, поэтому пусть постоит … пока. Соответственно, сторонились будто старомодной рухляди, хотя, что такое пятьдесят лет? По лестнице поднимался с одышкой, но по большому счету, ничем не болел и даже получил за глаза кличку «Наш Бычок».

С коллегами общался отстраненно. Когда мама говорила: «Нельзя отрываться от коллектива!» - выезжал на мероприятия, даже выпивал, но никто и никогда, даже перманентно разведенная Гулямхайдарова, видов на него не имели. К нему привыкли, в итоге, Ряпушкин пережил советскую власть, перестройку, все пертурбации и «новые метлы». Сотрудники приходили и уходили, кто-то даже побывал в декрете и вернулся. Здание ремонтировалось, неоднократно красились стены. Конкурс в ВУЗ из полноводной реки пересох в ручеек, времена, когда учиться шли за корочкой или от армии превратились в не понятно какие, мутные. Зачастую Ряпушкин не понимал, а для чего вообще обучает – студент пошел хилый в плане знаний, из потока не наберется и десяти путевых. Кроме того, из безропотных и боязливых, они переродились в циничных пофигистов. «Бычок» все чаще ощущал себя не в своей тарелке, но упрямо тянул лямку - из какого-то нутряного упрямства. А, может, просто привык и не представлял, чем еще мог бы заниматься.  

Его воспитали в советское время, и поэтому, несмотря на скромную унылость жизни, деньги мало его волновали. Им с мамой хватало, хобби не было, к квартире и соседям привык. Другое дело, Ряпушкин позиционировал себя честным и ответственным. Одно время, его пропесочивали на заседаниях кафедры – портил статистику, ставит подножку «процессу», ректор сетовал – подвиньте его аккуратненько, мешает детям нужных людей получить нужные оценки. Но как-то все в итоге благополучно завершалось – и волки сыты, и овцы целки. С ним подчеркнуто вежливо здоровались, а студенты, в особенности, женского пола, подхихикивали – ну и что с того?

Ряпушкин весьма индифферентно, как к данности, относился к Брежневу, Черненко, Андропову, к Горбачеву с его «углУбить», но сломался на Путине. Пришествие гэбни во власть его разозлило и озлобило. «Это неправильно!» - решил он, наблюдая за мутациями в обществе. Раньше тоже кое-что покупалось из-под полы, но надо было еще суметь исхитриться, а теперь - словно вывесили ценники. На всё. Институт резко коммерциализировался и деградировал.
Неожиданно Ряпушкин почувствовал перемену отношения к себе, резко возросла его нужность. Ему увеличили нагрузку, пихали во все дыры. Не обольщаясь, доцент быстро смекнул – все дело в том, что такие люди, как он, стали выгодны – получалось, что чем хуже, тем лучше для всех. Наставит он двоек, не примет зачет, а ушлый студент идет к другому преподавателю, вложит денежку в зачетку – и готово. Аудитория зияла провалами – стало незачем посещать, раз можно запросто купить!

«Куда мы катимся!» - жаловался за рюмкой чая маме. Та вздыхала и – о, редкость – ничего не советовала, жалела.

«А может, я просто старею?» - думал он за просмотром передачи «Камеди Клаб». Гости в студии смеялись, а он – никогда.

Чернявую студентку, кажется, из какой-то южной республики, он приметил давно. Она посещала все лекции. Сидела и как-то покорно слушала. Однажды он не выдержал и поинтересовался: «А что же вы ничего не записываете?» Девушка встрепенулась, достала тетрадку, почеркала немного, но через десять минут оставила это занятие.

На экзамене ей достались легкие вопросы. Не ответила ни на один! Ряпушкин задал дополнительные: «Какие загустители используются при работе на морозе?», «Что такое торкрет-бетон?», что-то про трамбовку и, наконец: «Какие марки цемента вы знаете?»

Девушка молчала.

Он открыл зачетку, прочитал титул и сказал назидательно: «Что же, вы, Аида? Знаете только, что бетон изобрели древние римляне! Этого мало!» И поставил в ведомость двойку.

На улице ему посигналил доцент Шапиро. Вышел из новенькой иномарки и спросил: «Ну, Сергей Васильич, сколько двоек поставили?»

«Восемь!» - ответил Ряпушкин.

«Хорошо!» - усмехнулся Шапиро и панибратски похлопал по плечу.

Домой Ряпушкин пришел злым, ужинать не стал. Чернявая студентка отчего-то не выходила из памяти. В нем проснулась странное чувство жалости. «Подумаешь, - успокаивал себя перед сном – пойдет к Шапирику и сдаст!»

Неожиданно она заявилась на официальную пересдачу. Ряпушкин рассматривал ведомость и заметил, что все «его» двоечники уже благополучно решили проблему. Осталось только одна пустая строчка – напротив фамилии чернявой.

Девушка властно сказала что-то двум провожатым парням на своем языке, те сверкнули глазами и ушли. В аудитории остались только двое: он и она.

Девушка заметно волновалась. Затем вытянула билет и стала готовиться. Ряпушкин вышел, завернул на кафедру, как раз, Гулямхайдарова запирала дверь и попросила взять ведомость домой.

Вернулся в уверенности, что студентка все списала. Увидел пустой лист бумаги и испугался.

Девушка встала и закрыла дверь на ключ. Глупо улыбаясь, подошла к его столу. Ряпушкин зачем-то встал. Чернявая хлопнулась на колени и расстегнула его ширинку. Он опешил. Так и простоял, положив руки на узкие плечи. В какой-то момент почувствовал острую нежность к этой непонятной девушке, а потом, когда она поглядела на него, как маленькая собачка снизу вверх, хрипло произнес: «Вытрите! Там у вас…» - и чуть не брякнул про цементное молочко, что выступает сверху раствора по мере застывания.

Девушка аккуратно вытерла подбородок, посмотрела ему в глаза, улыбнулась и радостно сказала: «А ты сегодня пил кофе!»

Эта фамильярность вдруг покоробила доцента. Чувство мгновенной любви минуту назад внезапно сменилось злостью. «Наверняка, она обычная проститутка! И ей так … не впервой! Уже тыкает!»

Чернявая привела себя в порядок и ждала. Ряпушкина охватил ступор. Затем, не понимая, что делает, достал из кошелька 500 рублей, вложил в зачетку и глухо сказал: «Идите!»

Он понимал, что совершил преступление. И за ним обязательно последует наказание. Но, ожидая его, чувствовал, что не боится. Потому что устал. От нищенской утлости прошлого и фантастической беспросветности настоящего. А будущего … просто не будет.

В институте, который вдруг переименовали в университет, Ряпушкин несколько раз встречал Аиду. Она вспыхивала, краснела, выкрикивала - но тихо, лишь для него - какие-то слова на своем языке, однажды ему послышался «козел». Иногда он сам, заметив ее издали, вдруг менял резко маршрут или обходил стороной.

Вскоре умерла мать. Ряпушкин остался один. Он постарел, осунулся. В институте, то есть университете, при встрече отводили глаза, соболезновали и жалели, но, по сути, отступились, как от прокаженного. Нагрузку уменьшили до уровня «чтобы не помер с голоду».

Раз-два в неделю он брел с занятий домой со своим древним портфелем, не глядя по сторонам, лишь под ноги, словно что обронил, а теперь выискивал. С ним перестали здороваться студенты, а преподаватели стремились забыть еще при жизни. Было очевидно, что полная расплата еще не наступила и чудилось ее дыхание.

Однажды Ряпушкин заметил парней из круга друзей чернявой. Они шли навстречу по переулку, и по походке, по напряженной сжатости фигур, по глазам понял – вот, и всё!

Били жестоко и долго, особенно больно – ногами, кричали: «У, сука!», а он почему-то так и не отпустил портфель. Издали закричали, и его, наконец, оставили в покое.

Потом один из убегавших вернулся и быстро налепил на лицо Ряпушкину какую-то бумажку.

Руки не слушались. Он все-таки исхитрился, повернулся на бок и сорвал с лица мокрый кровавый листочек, похожий на акварельку его так и не рожденного ребенка.

Узнал 500 рублей, посмотрел на кораблик, а затем прочитал: «Архангельск».

«Почему я ни разу там не был?» - подумал напоследок. 

«Чайник кипит. Телек гудит.
Так незаметно и жизнь пролетит.

Жизнь пролетит, и приблизится то,
что атеист называет Ничто,

что Баратынский не хочет назвать
дочерью тьмы – ибо кто тогда мать?

Выкипит чайник. Окислится медь.
Дымом взовьется бетонная твердь.

Дымом развеются стол и кровать,
эти обои и эта тетрадь.

Так что, покуда, чаевничай, друг...
Время подумать, да все недосуг.

Время подумать уже о душе,
А о другом поздновато уже…»

(Тимур Кибиров)

Дворник …утдин (не разберешь), узбек.

- Как, эта, думаешь, Россия выйдет из кризиса? -

- А ты, что, переживаешь? –

- Да, Россия, вроде, большая, а такая бедная! (Гордо). Наша республика шибко сильно развивается. Мы – маленькие, но богатые! -

(…утдин коротко отвечает по сотовому, по-ленински салютует рукой на прощанье – мол, дела, и начинает методично выметать почки из земли. Из-за двери подвала осторожно выглядывает сын дворника и робко улыбается.)

Бабушка Галина Александровна, любительница покачаться на качелях.

- Как ваша дочка, в институт поступила? –

- Что вы, еще экзамены в школе сдавать. Да и подготовительные курсы продолжаются… -

- Эх, а я хорошо помню, как училась в институте. Хоть и давно это было. Нам … один предмет, забыла, какой …читала «дворянка», так мы ее прозвали. Чистенькая такая, ухоженная. Интеллигентка, одним словом! Со студентами соблюдала дистанцию, строгая, хоть и корректная! А я так не люблю в людях это … высокомерие. Я, ведь, из простой семьи – всегда одевалась просто и вела себя просто, без выпендрежа! А эта … всегда одета с иголочки, причесочка, чулочки, туфельки! -

- А каким преподавателем она была? -

- А меня это не интересовало! Да-да! Для нас, комсомольцев-рабфаковцев, важно было … (провела перед собой сверху вниз ладонью), чтобы была «своя»!.. И, вот, помню, пишем сочинение! Я через 10 минут сдаю тетрадку. А написала только одну фразу: «Не хочу у вас заниматься!» -

- И что? -

- (Хмыкает). Эта чистюля ознакомилась, ни один мускул не дрогнул, вышла из помещения и … больше мы ее не видели. Уволилась! Зато дали такую классную тетку, свою в доску! -

- А вы угрызений совести не испытываете? -

-  Нет. А за что? Ну, не люблю я интеллигентиков! И ничего не могу с собой поделать! –

- Мне кажется, быдло гораздо хуже… -

- А что такое «быдло»? –

(Я говорю какие-то общие слова про низкий уровень культуры и почему-то добавляю: «Когда сморкаются без платка, двумя пальцами, на землю». «А! – весело реагирует Галина Александровна. – Тогда – это я! Я так сморкаюсь!»)

Алексей Митрофаныч, пенсионер, бывший летчик.
- А ты знаешь, что Борман похоронен у нас на Немецком кладбище?* -
- Какой Борман? Мартин? Нацистский преступник? –
- Вот, вижу, не в курсах ты. Я тоже темный был, пока мне один хороший человек глаза не открыл. (Степенно, как лектор общества «Знание»). Сталин вывез его из Германии, но расстреливать не стал. А поручил построить электроламповый завод. И поставил этого … Бормана … директором! Так он с военнопленными за 2-3 года завод и поставил! Где и чего потом он делал – не скажу, не знаю. Но умер своей смертью. Похоронен под псевдОнимом! Во, как! –
- (Не спеша закуривает папиросу). А как ты думаешь, кто нами правит? –
- В каком смысле? –
- В простом!.. Да ты, ебенамать, совсем не петришь! (Выпускает дым). Нами правят масоны! А кто это, знаешь? –
- Э… -
- … в основном, евреи! И примкнувшие к ним иуды - у нас Горбачев и Черномырдин. Думаешь, почему Меченого к власти допустили? Он тоже записался в масоны! И поехал к этой сучке старой … как ее …Тэтчер! Она ему приказала уничтожить 70% русских! А он ее уломал до 30! Вот, что делают, ебенамать! Я как стал прополис пить – так многое открылось! Прямо просветление какое-то! А ты его пьешь? –
- Не, только красное сухое! –
- Я тебе говорю – пей прополис! Про ерунду всякую не слушай – женьшень и всяко разно – это фигня! А вот, прополис… -
- А мумиё? –
- Мумиё – я так не понял, что это - то ли смола, то ли мышиное говно. Оно больше для того, чтобы шишка стояла! А прополис – это для ума! И еще чечевицу ешь! Но только коричневую… -
- Ну, спасибо, просветили! –
- Ты подходи, не стесняйся! Ежели чего нужно растолковать, а своих знаний не хватает!.. –
(Митрофаныч достал из старого дембельского кителя портсигар, постучал очередной беломориной, и крикнул вдогонку: «Ленинградские! 40 лет только их курю!»)

Домохозяйка О., жена охранника В.
- Андрей, когда поедете в МЕТРО**, нас возьмите! -
- Хорошо. Не знаю, правда, когда, но этой неделе – точно… -
- Мне так одно вино понравилось, только там продается. «Фанагория Лермонт»! Я на него прямо подсела! -
- … во вторник или среду! –
- Лучше в среду, а то во вторник В. не может. Отца хоронит! -
- Да, что вы! Передайте соболезнования!.. -
- … да он лежачий был! Конечно, во вторник и я с вами могу поехать, но, уж, лучше с В., в среду! А то три бутылки неохота нести! –
(О. неожиданно бросается к мамочкам на соседней скамейке: «Ой, вы про косметику AVON говорите? (Радостно). Я тоже ее покупаю! Раньше, когда только начали у метро их каталоги распространять, брезговала – вдруг, халтура какая! А потом распробовала! (Смущенно). Я поначалу название никак запомнить не могла, называла «Амвон!»)

Неизвестный, на детской площадке.
- А я придумал такую игру… часто играем с сыном. «ОМОН в офисе Ходорковского!» Ну, он сидит за столом, пишет. Я вхожу и кричу: «Руки на стол! Предъявите документы»! Или: «Встать! Руки за голову! К стене!» Он так, типа, покорно подходит к стенке, утыкается в нее головой, а я подхожу сзади, тыкаю ему в спину или по ногам бью. Не в полную силу, но и не понарошку. Пусть знает, как оно бывает. -
- Ты … серьезно или шутишь? -
- Взаправду! И пацану моему нравится. Он уже и во дворе с ребятами играет! Тем, небось, тоже весело! А почему спрашиваешь? Нормальная мужская игра. Жизненная. Твоему сколько, семь? А моему – почти девять.
(Потом был футбол. Неизвестный играл в полную силу, несся к воротам так, что дети отлетали. Бил хлестко, кому-то попал мячом в живот. На «Ой!» властно потребовал: «Терпи!». Я подставил ему подножку. Мужик пропахал метров пять. Кто-то радостно захихикал. Сын к отцу не подошел и ждал развязки в сторонке. Я громко произнес: «Ладно, штрафной!». Мужик посмотрел на меня со злостью и, кряхтя, встал. Наконец, жалобно сказал: «Чегой-то хрустнуло!», и, не попрощавшись, ушел, бережно придерживая локоть ладонью другой руки, словно зачем-то просит слова. Сзади семенил сын, оглядываясь через шаг).

P.S. Почему назвал «монологи»? Просто диалога не получается. Увидели, выплеснули свою унылость, полегчало – как раз, то, что нужно.
А возразишь, пикнешь – им не интересно. Отворачиваются и - словно смотрят в окно. Хотя никого окна нет.
___
Примечания:
* - Немецкое кладбище в Москве находится в двух остановках на метро от моего дома, неподалеку от «Авиамоторной»
** - гипермаркеты сети МЕТРО Cash & Carry обслуживают только держателей карт,  каждый из которых может провести с собой еще 2 человек.

«Вот это, дети – настоящий,

 а это – отражённый лес,

 что, вверх тормашками висящий,

полощется среди небес …»

(Константин Гадаев)

Когда сидишь, зажмурясь - потому что обалдевшее и пылкое по весне солнце норовит тебя ослепить - и слушаешь отрывистые детские голоса, похожие на птичьи, а удары по мячу кажутся редкими хлопками ленивого вытрясальщика ковров, да еще рядом горка, и небо сегодня – морской глубины; то картина мира представляется лубочно-библейской.

Мыслям дОлжно возвышаться, уходить от частного, от денег и харчей - в философские дали, но не получается, и виной всему – люди. Они проходят мимо такие разные – деловые и отрешенные, застегнутые на все пуговицы и вывалившие сиськи на обозрение лузгающим семечки «лавочникам», обособленные и стаечные, еще дети и уже выгуливающие своих детей в колясочках. С сигаретой, бухлом и колясочкой – одновременно - встречаются часто, они катят дорогущее передвижное средство с рюшечками и всякой другой фигней подчеркнуто не торопясь, и, действительно, куда им торопиться, раз всюду опоздали?! Кстати, георгиевская ленточка на облучке не удивляет и доводит образ до гротескового. Младомужи со своим «клинским», обдавая отпрыска вонючим дымом сигареты, драчливо зыркают вокруг, типа, что за нах ваще, а малолетние мамашки не по возрасту горделиво-жеманны, ведь представляется, что все вокруг заценили крутизну средства передвижения их замечательного малыша.

Родившие второго и далее – кажутся сильно старше и мудрее, их выцветшие коляски не пафосны, детишки донашивают одежку за братиком или сестренкой. Макияж у женщин – редкость, мужики изрядно помяты лицом и джинсой. Поодиночке уже не вышагивают, объединятся в группки, много общаются, энергично обсуждая любую тему, словно вылезли, наконец, из памперсного подпола на волю.

Выучив за несколько лет каждый камешек сквера и детской площадки, запомнив не только имена детей и родителей, но и бабушек-дедушек, вроде бы идентифицировав характеры и «альтер-эго», именно в такой прекрасный солнечный день вдруг осознаешь... как же они все надоели! И синхронно приходит другое понимание, что твои градации и распределения по кучкам (при всей лояльности к окружающим) – не правильны и весьма поверхностны. Все проще и сложнее: соответственно, и делить надо на простых и сложных. Ведь, глянешь иной раз – и сразу все понятно с человеком! Только ... когда это было?:-) Сейчас жизнь усложнилась, пропитавшись ею, усложнились и люди. Редко, кто без двойного дна, попадаются уже и с тройным. И суетятся, снуют многосложные, и тщета эта особенно заметна на данной горке под данным небом, где, словно снятая широкоугольником снизу вверх, проявляется крайняя искаженность поступков и надуманно-вытянутая их мотивация. Вдруг привидится, что детская площадка – это симметричное отображение кладбища. Ничего нового не открыл, это так и есть, только свободное время – дельта между ними – сжимается до невидимой оси абцисс, что разделяет землю и небо.

Вот, ребятишки с сачками – зеленым, синим и желтым, носятся за бабочками. А тучная матрона, позабыв про дочь в коляске, возмущается, пытается запретить, остановить. «Оставьте бабочек в покое! Зачем они вам? Это же такая красота, пусть летают!» - плаксиво увещевает она.

«Ирина, успокойся! Дай детям поиграть!» - уговаривают ее мамочки.

«Ну, как же вы не понимаете?! Зачем нарушать гармонию, созданную Богом!» - упирается Ирина.

«Из бабочек вылупляются вредные гусеницы!» - острит шофер Миша. У него сегодня выходной, поэтому с утра пьет. Ирина не реагирует на Михаила, тот для нее – быдло, ниже по статусу и постоянно поддатый.

«Ну, погодь ты! Скажи, чем по жизни занимаисси?» - вопрошает водитель стального коня и хватает защитницу бабочек за рукав. Только после этого Ирина очухивается, рассматривает Михаила, переводит его вопрос, раздумывает над ответом и, наконец, произносит: «Я тку!»

- Чё делаишь??? Тыкёшь?! А чего? -

- Гобелены! –

- Гоби … лены? – удивляется Михаил, поджав губу. И так до конца не поняв, посылает, но вежливо: «Вот, и тыкай свои гобелены! А детЯм не мешай!»

Или, вот, охранник В. Сложный простой случай. Его жена, квадратная дюймовочка О., рассказывает мамочкам: «У него родители совсем… того. Оба теперь лежачие. И каждый день – когда не работает – он встает в пять утра и едет к ним. Вымывать говна! Ну, и кормит там, стирает…»

Мамочки начинают курлыкать, как голуби на помойном баке, ах, какой хороший сын, есть справедливость на свете и хоть кому-то повезло в старости. О. терпеливо выслушивает все эти комплименты, а когда они иссякают, выдает страшную тайну: «Отец их бросил и не помогал. До 23-х лет В. жил с мамой, можно сказать, в нищете, она уборщицей работала, и не знал, что у него есть отец. А тот постарел, гулять закончил, чё-то плохо себя почувствовал и решил вернуться. Мама … хм .. уборщица … простила. - подумаешь, всего на 23 года кинул, ни копейкой не помог - и стали опять счастливо жить!»

Женщины готовы базарить, подхватив тему, до упора, ну и понеслось на автопилоте: «Вот, так воспитываешь, воспитываешь, и не знаешь, подаст он тебе на старости лет …» («… мисочку фуа-гры» - шучу я, «… чарочку беленькой» - мечтает Миша), и на этом солнышке вдруг замечаешь, что мамочки, которых знаешь уже много лет, постарели, потускнели, превратились в маленьких и жопастых. Третий день они скидываются, покупают большую бутыль сангрии и потихоньку квасят, обильно перекуривая это дело под безусловным девизом «все мужики – скоты, кобели» и пр. гадские гады.

А вот вариант простой сложности. Учительница Ольга Александровна. Не меньше метра восьмидесяти ростом, крепкая в кости, плотная, отчего кажется гренадершей. Эффект усиливается из-за сложно-шпилечной конструкции на голове.

«Это сколько же она кажинный день на прическу тратит, если я - час?! А меня волос-то – совсем  ничего!» - удивляется «облысевшая на нервной почве» Наташа. Ждет, что все снова начнут уговаривать, мол, волос достаточно, но, видать, так надоела своим нытьем, что никто подругу не жалеет, потому что «нехер было за татарина замуж выходить!»

Учительница величаво вышагивает на своих туго перебинтованных ногах, едва кивая на приветствия. Она спесива и не любима народом, но словно по старой школьной привычке, все затихают перед ней, как перед завучем.

Учителя, как и чекисты, не бывают бывшими. Противостоять жесткости общения можно только парадоксальной легкостью, и это обескураживает. «Погодка-то, хороша?! Сейчас бы на дачу!» - банально начинаю я разговор. Ольга Александровна пристально всматривается в меня, наконец, признает и, поджимая губы, отвечает печально, мол, хороша-то хороша, но…

И тут выясняется, что «они были вынуждены продать дачу».

«Место у нас … было … стародачное. Профессура, доценты из ведущих технических ВУЗов. Так и жили: одна улица – мэёвцы, другая – маёвцы, третья – бауманцы*. А сейчас – одна «чернота» - армяне, азербайджанцы, чечены, да к ним еще и солнцевские бандиты прибавились!

Дачи скупают силой. Приходят – продай, а то подожжем! И многие продают за полцены. Жизнь сейчас какая? Справедливости нету! Продажная власть, суды, милиция. На них бы сейчас Иосифа Виссарионовича! Он бы показал «кузькину мать!»

«Кузькину мать» показывал Хрущев…» - пытаюсь поправить я.

«Какая разница! – властно возражает учительница. – Линия партии оставалась неизменной! Мы принесли малым народам прогресс, поставили промышленность, все были при деле, а теперь они приперлись к нам жить!»

Несколько кругов вокруг детской площадки вынули из великанши последние силы, многократно увеличив желчь и безысходность разорившегося человека или состарившегося силача.

«Они подступались ко мне – «уважяемая, позанимайтесь с нашими детьми, любые деньги даем!» А я им: «Не нужны мне ваши ворованные деньги!» Они: «Вай-вай, зачем говоришь «ворованные»? «А посмотри на свой дом с башенками! Такой - честно, на зарплату построить можно?!»

У меня соседку выжили. Армяне. Сын – начальник отделения милиции, а мамаша его – директор рынка. Милиционер уже сходил к соседям справа и объявил, что его брату нужна здесь дача. Армяшка этот говорит: «Лучше продайте по-хорошему! А то я наручники на вас надену!» Во, как! Так и сказал! А потом он мамашу свою, рыношную, ко мне запустил. Та только вякнула про «продайте», я, как возьму метлу, да, как заору! Словом, погнала ее с участка! Она бежит, я - за ней, сломала метелку-то и палкой, как кину в нее! И представляете, попала, аккурат, в спину. Та даже упала!»

Ольга Александровна довольно шевелит губами, словно повторяя стишок.

«Больше не трогали меня. Не захотели, наверное, связываться! А остальных – съели поедом. Не они, так азербайджанцы. Или бандиты эти, солнцевские!

Мы с мужем пришли на последнее собрание. В правлении у нас – одно старичье, профессора старорежимные. Начинают что-то читать, выносить на голосование, а эти, новые - смеются, улюлюкают. «Теперь мы здесь хозяева! – говорят. - И вы будете делать то, что мы скажем!»

Муж мой расстроился сильно, переживал, а потом и говорит: «Ольга, давай продавать! Добром это не кончится!» А тут еще две дачи, самые крайние, подожгли…

Посмотрела я – наших осталось всего несколько дач - и продала!»

Иногда поговорив с человеком, я понимал позже, что в некоторых случаях тот настолько входил в образ, что не отличал мысль от поступка, задуманное – причем, не самим, а выдуманным героем – от сделанного. Человек не врет, точнее, иногда не врет, - просто «былое и думы» (особенно, у слабого человека) спекаются, сливаются до такой степени, что отделить явь от фантазии не представляется возможным. Что было на самом деле на тех дачах, шла ли учительница на бой с открытым забралом – теперь не так важно. Другое дело, всю жизнь учили ее и учила она – под портретом Иосифа Виссарионовича - а теперь, пожиная долгоиграющие плоды его царствия, отчего-то посчитала, что все развалилось не вопреки, а благодаря отсутствию страха - при этом бояться и страдать положено другим. Что-то это мне напомнило, и стал я мучаться отгадкой. А Ольга Александровна все шла и шла среди цветущих вишен, как на демонстрации. Правда, без транспарантов и плакатов.

«Я детей учила … торжеству справедливости! Мой папа был крупный начальник. Мы весь Союз объездили. Долго в Грузии жили, он комбинат строил, кажется, молибденовый. Я вам скажу, грузины - удивительно ленивая нация. Работать не хотят, любят пить-разговаривать, застолье всякое. Ну и женщин, особенно русских. Но при этом все женщины для них – как бляди, да! Так во всем: едят и хулят! Даже Шеварднадзе говорил: «Куда вы отделяетесь, идиоты?! Россия вас кормила-поила, эшелоны с продуктами слала, свет и газ давала!»

Нас однажды грузин вез, частным извозом здесь занимается, тоже очень горевал, что Грузия отделилась. Говорит - очень русских люблю, но есть у вас один недостаток!..»

«Какой же?» - живо интересуюсь я.

«… простые и добрые! Вот, все вас и имеют!» - отвечает за шофера учительница.

«Мы еще жили в Узбекистане. Удивительно противная нация. Ничего не умеют. Только подметать. Мы им завод построили. Тоже бестолку…»

Отец Ольги Александровны построил еще несколько заводов - исключительно в тех республиках, где гнусные местные аборигены ничего не умели и ничего из себя не представляли. «А теперь, когда у них разруха -  они же растащили все, проели доставшееся от советской власти - снова прибежали к нам!»

Ольга Александровна пошла на третий круг. «А здравоохранение? Все поликлиники заполнены врачами с Кавказа! В нашей поликлинике только 4 русских специалиста! А "эти" - накупили дипломов в переходах! Вы знаете, какая смертность в хх-ой больнице? 90%! Да! Даже комиссия из Минздрава была! Делали запросы в ВУЗы. И выяснили, что дипломов с такими номерами не выдавали! Вот, что делают!.. Мне одно не понятно. Как они смогли выжить евреев?! Эту умнейшую нацию! Вы представляете, сколько денег это стоило?»

Выговорившись, учительница Ольга Александровна пристально смотрит на меня. Я не поддакиваю, и ее это злит. Мне она интересна, как типажик, а ей не понятно, что у меня за нутро.

Навстречу попадаются киргизы в оранжевых робах, только на том месте, где в концлагерях нашивают магендовид, у них надпись: «РЭУ». Здороваются. Мужчины снимают головные уборы, а женщины чуть ли не кланяются. Учительница еле кивает. Чувствуешь себя рядом с барыней.

«А вот, киргизы…» – начинает она.

- Ну, в этих-то грех бросить камень!  -

«... трудолюбивы! - снисходит Ольга Александровна. - Да, работают много. У нас в подъезде дежурит киргизка. И ночует в холле. Она – молодец, извела всех крыс! Сидела, травила, ждала, когда вылезут, убивала чуть ли ни своими руками! А то девушек пугали, прямо в подъезде бросались под ноги!! Но вывела-то - вывела, а мыться к ней по 20 человек ходит! А платим-то мы! Они выходят потом … чистые … и говорят: «Нам, киргизам, очень нравится ваше Перово. Мы его, прямо, облюбовали!» Но подождите, они пообвыкнут и нам устроят! Начнут поджигать машины, насиловать!..»

Я встреваю и успеваю проговорить, что если и «устроят», то сыновья. С детства – живут в подвалах, второй сорт, обречены мести двор. А кругом гуляют такие же люди, делают, что хотят, веселятся, кушают и … сорят. А им дано одно право – убирать! А ведь кто-то из тех, кто сейчас не ходит в школу, мог бы стать ученым, поэтом! Без образования они обречены. И, мы, кстати, тоже: на «пригороды Парижа» здесь, на факела из автомобилей!..»

Было заметно, что разговор о чьих-то правах учительнице не нравится. Как нерадивому ученику у доски терпеливо она втолковывает: «Ну, вы поймите! Они не способны на что-либо другое! У них хорошо получается только мести! Вы же не будете спорить, что азербайджанцы – хорошие торговцы на рынке, таджики – разнорабочие на стройке, молдаване – укладчики кафеля? Но не больше! Только недавно поняла, что не зря Иосиф Виссарионович ... этих неблагодарных ... возомнивших ... вывозил эшелонами!..»

«Ваш Иосиф Виссарионович все-таки боролся не с нациями, а с сословиями, с классовыми врагами!» – без всяких улыбочек отвечаю я. 

«Вот, вы зачем-то спорите, но я уверена, что понимаете правильно! Это же их удел!» - примирительно восклицает учительница русского языка и литературы.

«А у нас, у русских – какой удел? Рассуждать об уделе?» - зачем-то интересуюсь я, и хочу, наконец, сказать что-то важное, но строгая собеседница сухо перебивает. И как не оправдавшего доверия или даже предателя дочь репрессированного  подчеркнуто вежливо просит: «Ну, вы уж идите дальше один. А я постою…»

Солнышко быстро выдохлось и спряталось за горизонт. Народ из сквера стал потихоньку расползаться по затхлым домам, в основном, ведь, здесь хрущевки.

Дорожные службы уже снимают со столбов истрепанные флаги.

В постпраздничном супермаркете мужики ходят со скорбными лицами, медленно, как за гробом. Словно зашли сейчас не в вино-водочную секцию, а в магазин похоронных принадлежностей. Смотрят на водяру и винище, как на веночки и ленты. Мрачно рассматривают ценники, будто белые тапочки, и отходят, уболтанные женами. Выйдя на улицу, закуривают, озираются. Благоверные берут их под белы ручки, мечтательно приговаривают: «Сейчас придем домой! Тяпнем! Телевизор посмотрим!»

В сумерках все резко поодинаковели, хотя еще совсем недавно, на солнышке, были такими разными, с индивидуальными пятнами. Простые казались по-своему сложными, а сложные – обманчиво простыми…

Послесловие.

Дома я открыл одну запрещенную книжку и наткнулся на фразу Гитлера: «Поляки от рождения предназначены для черной работы... Не может быть и речи об их национальном развитии. В Польше необходимо поддерживать низкий уровень жизни, не допуская его повышения... Поляки ленивы, поэтому, чтобы заставить их работать, следует прибегать к принуждению... Генерал-губернаторство (польское) следует использовать лишь как источник неквалифицированной рабочей силы... Ежегодно необходимое количество рабочей силы для рейха должно доставляться отсюда…»

Затем позвонил подруге жены, как раз, главбуху хх-ой больницы и спросил: «Это правда, что у вас там кавказцы с липовыми дипломами распоясались? Периодически устраивают варфоломеевские ночи, режут всех нафиг?» Та смеется: «Я знаю, откуда ветер дует! В «МК» была статья, а потом по московскому каналу «журналистское расследование»! Просто несколько врачей откупились, чтобы не проходить переаттестацию. Она у нас раз в пять лет, формальная, конечно, но муторная, бумажки рассматривают, то да се, времени уходит уйма… А оперируют давно, да и дипломы – настоящие…»

Вспомнил одну прогулку с охранником В. Этот чисто ангел и «вымыватель говн» престарелых родителей сначала обматерил маленького мальчика, слишком быстро ехавшего по дорожке на трехколесном велосипедике. Затем так шуганул девчонок, которые лежали на травке и никому не мешали, что те в ужасе убежали. Директрисе детского центра, которая сделала замечание его (!) сыну – мол, не кидай снег на ступеньки - тыкал и орал, мы потом полгода здоровались, краснея. Да и О. за глаза называет мужа «зверем».

От шофера Миша ушла жена, забрав ребенка. И тут выяснилось, что Мишина мать – лежачая - и ухаживала за ней сноха и ее мать, чужие (если по крови) люди. Теперь Миша сдает мать в дом престарелых – «она мне всю квартиру провоняла!»

«Надо же! А ведь еврей! – говорит моя жена интонациями учительницы Ольги Александровны. – Разве они так поступают?!»

«А что, евреи – какие-то особые люди?» - удивляюсь я.

«Чистые» нации заканчиваются, все перемешалось, уделов все меньше. Людям остается право казаться простыми, но быть сложными.

____________

Примечание:

* - (соотв.): из МЭИ и МАИ – энергетического авиационного институтов - и МВТУ им. Баумана.

«Бесшумно спустился паук с потолка

спецназовцем точку готовящим к штурму…»

(Константин Гадаев)

Известный филолог Яйцев неудачно дал взаймы. 
Как человек безусловно скрупулезный, в науке дотошно производивший морфемный анализ слов, а в жизни – привередливый разбор чужих поступков, ученый пал жертвой широты своей души в редкие минуты вздорности. Красавиц Яйцев не выносил, а эта дочь не понятно какой части света, была похожа на гамадрилиху из заброшенного провинциального зоопарка. «Интересно, ее седалищные мозоли такие же ярко-красные?» - извращенно подумал Яйцев, целуя ручки в цыпках.
Дилайлу Айчурекову ему представили как авторитетного специалиста по суфийским диалектам и танцам дервишей. На второй минуте знакомства она, путаясь в дремучестях великого и могучего, окутала волной мерзкого пота и, заломав жирные короткие ручки, призналась, что срочно нуждается в 142 тыс. рублей. Иначе случится еще что-то более страшное, чем ее рождение! Причины Яйцев не разобрал, но неожиданно достал из кошелька деньги, большей частью, чужие, и с видом «фигня вопрос» передал тюркскому аналогу Агафьи Лыковой из «Таежного Тупика». Со стороны это смотрелось очень красиво. Как в хорошем кино типа «Агент 007» или в разрисованном на индийский манер "Штирлице". *

Айчурекова торопливо написала расписку, с недоверием взяла деньги и визитку, и, перекатываясь на коротких ножках, метнулась к выходу, обещая все вернуть через месяц.

Минуло полтора месяца. Дилайла пропала. Совсем. Не отвечал мобильный, она уволилась с работы, перестала выходить в туалет интернет. Яйцев разместил информацию «Найди меня!» на ряде сайтов, но кроме острот и нелепых советов от циничной молодежи, никакой реального содействия не получил. Кто-то когда-то видел Айчурекову в туалете «Ашана», кто-то знал подруг ее друзей или друзей ее подруг. Рекомендовали обратиться к ментам или бандитам (что, похоже, считалось синонимом), ни в коем случае не обращаться к ним, забыть про деньги и расслабиться, наоборот, не забывать про деньги и «поставить ее на хор» и пр.

Долги удалось пролонгировать, а жену отправить к теще в Козьмодемьянск. Одиночество свербило душу, как любовная лирика Маяковского. Яйцев полностью разочаровался в жизни, женщинах, даже аспиранточках. Перед тем, как заснуть, опрокидывал рюмашку и часами ворочался. Ему было обидно до слез - представлялось, как эта, прости Господи, чья-то дочь, смеется ему в лицо, заодно отрыгивая жирным соленым чаем с кефиром. Яйцев в ужасе представлял, как через родных, друзей, знакомых, словно исторический анекдот, новость дойдет до благоверной; та будет топать ногами и кричать: «Жалкий специалист по суффиксам!».

Прошел еще месяц. Общественность равнодушно зевнула и напрочь забыла о его беде. Сотовый телефон недобросовестной заемщицы по-прежнему хамил длинными гудками, а какой-то аноним написал, что Айчурекова собирается в США. Тогда филолог решил действовать и позвонил Перельману. Тот сделал головокружительную карьеру в Издательском Доме «Русский Радонеж».
Для встречи Перельман выбрал странное место и время: супермаркет «Билла», 9 часов утра. Они смотрели, как продавщицы-лимитчицы сдирают с колбасной нарезки старый целлофан, закатывают черствость в новую оболочку, наклеивают блестящие этикетки, а Яйцев за кадром рассказовал историю своего лоховства.
Перельман не повел и бровью, лишь пару раз мелькнула брезгливая ухмылка. «Ты же пгигласил меня не для того, чтобы я тебя пожалел? - Яйцев интенсивно закивал – … тем более, что это бесполезно. Газ ты меня выдегнул, а мое вгемя - деньги, закажи-ка мне, бгат, кофейку, беглинское пигожное и гюмочку двина! С пагшивой овцы - хоть шегсти клок!» - пошутил Пегельман, то есть Перельман и дружески похлопал Яйцева по заднице. Они прошли в кафе при супермаркете, и в окружении уже полдничающих в такую рань узбекских уборщиц расселись на изломанных пластмассовых стульях. Перельман, как признанный специалист по тостам, долго держал паузу и согревал в руке рюмку коньяка, прежде чем начал говорить: «Настоящий евгей – это не тот, кто чтит шабад и не жгет свинину….»

- А кто? – удивился Яйцев.

«…тот, у кого нет лигики. Только поступки! Настоящий евгей не имеет души. Он нацелен на гезультат!» Сын Сиона написал на салфетке «10%» и показал Яйцеву. Тот молчаливо кивнул.
Перельман быстренько потер ладони, оживился и затараторил. Он рассмотрел несколько вариантов. К ментам обращаться не советовал – «еще останешься должен!». Официально решать проблему – тоже. Суд - это долго и с неясными перспективами, "адвокаты - пгохвосы!", начнутся неявки, больничные, потом она слиняет в Америку. "Пгоблему надо гешать сгочно!" Перельман неискренне улыбнулся узбечкам и произнес: «Можно попгобовать обгатиться к володиным дгузьям…»

- А что за Володя? Я его знаю?  – простодушно поинтересовался Яйцев.

Перельман буркнул: «Его все знают!.. А он никого знать не хочет».

В конце концов, порешили так: Перельман что-нибудь придумает и на днях сообщит.

«Только это … не связывайся, там, совсем с отморозками!» - попросила интеллигентная яйцевская совесть.

«Обижаешь! Я с палестинцами не общаюсь!» - засмеялся Перельман перед тем, как сесть в подержанный глазастый мерседес в хорошем состоянии.

Утром он разбудил Яйцева телефонным звонком, приказал «быстгенько одеваться» и выходить на улицу - встречать гостей. Через минуту к дому подкатил хаммер. Из него вывалились два мордоворота и стали разглядывать окна. Пришлось не ждать лифта, а бежать вниз по ступенькам, так быстрее. В кафе ребятки не пошли, захотели переговорить в машине. Яйцев изложил проблему, его не перебивали, лишь переспросили: «142 тыщи - чего? Долларов, евро, фунтов?»

Яйцев сглотнул слюну, сморщился и сообщил правду. Один мордоворот тут же задвигал переключателем скоростей, а другой распахнул дверь и зло выцедил: «Ты что, дядя, смеешься?»

Через три дня на этом же месте по наводке Перельмана Яйцев встречался с мужичком в засаленном пиджачке – «помощником депутата». Тот изучил ксерокопию расписки, сличил ее с оригиналом и хохотнул: «Какая интересная цифра! Совпадает с численностью населения! Только в России - не тысяч рублей, а миллионов людей! Всего-то нужно, чтобы каждый гражданин перечислил вам по 0,1 копейки!»

Филолог сразу почувствовал себя мелочным. «Засаленный» закрыл глаза, вздохнул и вынес приговор: «Случай нудный. Возьму 30».

Пришлось согласиться, ведь, все равно, другого выхода нет.

Во вторник, в Кондопоге, на конференции по определению формальных отношений производной и производящей основ, а проще говоря, по морфонологическим явлениям и морфемному шву, под аплодисменты научной общественности Яйцев цитировал Бахтина: «Предложение, как и слово, обладает законченностью значения и законченностью грамматической формы, но эта законченность значения носит абстрактный характер и именно поэтому и является такой четкой! Это законченность элемента, но не завершенность целого!»

Затем в кулуарах, за яичницей из ослепительных местных желтков, он успокаивал завкафедрой института русского языка Назаршарипа Назаршариповича Назаршарипова, ведущего специалиста по конструктивной жесткости и риторической ясности поэзии Кривулина. Назаршарип буквально плакал: «Слюшай, не могу читать стихи Александра Миронова! Как-будто мертвец пишет!»

Яйцев поперхнулся, перекрестился и сказал: «Мне бы твои проблемы!»

Собеседник заурчал животом, кисло пукнул, извинился и отбежал в туалет. Вскоре вернулся довольный и остроумно ввернул:

«Вот пентаграмма счастья: унитаз,
Глазок соседа, страх, жена, магаз…»**

«Лабаз!» - поправил Яйцев. «Но «магаз» подходит лучше!» - долго спорил Назаршарипов. Потом уступил и поинтересовался: «Ну, яко ляхо у тоби трапилося?»

Яйцев обозначил проблему предельно откровенно, как филолог филологу.

Завкафедрой почесал тюбетейку, подумал недолго и констатировал: «Есть у меня исключительный экземпляр. Дюже гарний! Прошел Чечню, филолог, аспирант. Могу поговорить, только…»

- ... дорого берет? – всполошился Яйцев.

- Нет. Увлекается очень. Слишком ответственный! – пояснил коллега.

- Так, ответственный… это хорошо! –

- Не всегда! – не согласился завкафедрой. Яйцев внимательно посмотрел на его руки. Они заметно дрожали.

Аспирант-спецназовец назначил встречу в полдень. В кафе рядом с домом.

Ровно в двенадцать от кастрированного тополя рядом с кафешными столиками резко отделилась тень. Молодой человек в камуфляже и огромных ботинках продемонстрировал свою выбритую башку с узеньким козырьком белобрысой челки. «Только не сжата полоска одна!»- автоматически подумал Яйцев, и протянул вялую мокрую ладонь. Прежде, чем поздороваться, боец-филолог неспешно огляделся, потом резко обернулся и лишь после этого предъявил свою руку-кувалду для пожатия. Имя свое назвать отказался, посоветовал называть «48-ым».

«А, это … ваш позывной … в горячих точках?!» - попытался угадать Яйцев.

«Нет. Размер обуви!» - ответил 48-ой.

Он долго двигал стул вокруг столика, тщательно выбирая место по фэншую. Затем пристально изучал соседний столик с хачиками. До тех пор, пока те не пересели.

Рядом с особым тщанием, словно вычесывая от блох шерсть болонки, выметали русскую земелюшку неутомимые киргигы. 48-ой посмотрел на них, сказал что-то негромкое. Киргизы в ужасе разбросали метлы и, как-будто вспомнив школу и нормы ГТО, ринулись бежать. Кто-то даже успел крикнуть: «Шайтан!»

48-ой взял ксерокопию расписки, даже не развернув, осклабился и сказал: «Ваще, кто дал им право прикасаться к нашей земле?!» И испарился.
«Даже не спросил ее адрес!» - удивился Яйцев, и, озадаченный, побрел домой.

Через несколько дней Яйцеву на работу позвонила жена. «Тебя уже час дожидается Сергей Эдуардович!»

- Какой … Сергей Эдуардович? – не понял Яйцев.

- Сказал, что лингвист с Охотного Ряда! -  ответила жена.

- А где ждет? –

- В кафе. Я домой приглашала, но он отказался… -

Яйцев понесся в кафе. Аспирант Джапаридзе мчался, как угорелый, пришлось наобещать ему благосклонность на защите.

Мужичок в засаленном пиджачке поздоровался, покачал головой и сказал: «Что ж вы, батенька, подводите, имена путаете! Оказалось, она – Динара! Нам пришлось повозиться!» Затем потребовал написать расписку в получении денег.

- На какую сумму? – уточнил Яйцев.

- Разумеется, на всю! – сухо ответил Сергей Эдуардович и положил на краешек стола конвертик. Рука Яйцева дернулась, было, проверить, но мужичок брезгливо остановил: «Чай, не на выборах, не нае.ут!»

На свой второй этаж долго поднимался на лифте и переживал: «Ну вот! Просто так взял и выкинул 30 тыщ! И что теперь делать со спецназовцем?»

Через два дня наступила суббота. Как известно, в дни, свободные от каторжного труда, ученые-филологи спят до обеда. Наконец, жена собралась «сбегать» (ха-ха!) в магазин и интересовалась, брать ряженку или кефир.
Яйцев еле успел накинуть халат и испить кофе с корицей, как в дверь позвонили. На пороге стояли аксакал в каракулевой папахе, молодой горец в кожаной куртке и девушка в черном до пят, с наглым лицом, окаймленным блестящим платком. У Яйцева екнуло. Он провел людей в кабинет, предложил сесть. Члены дагестанской делегации мрачно отказались, а затем как на допросе спросили, давал ли он в долг Диляре Айчурековой, и сколько. Яйцев сказал: «142.000, но …» Закончить ему не дали.

Бабай достал пятитысячные купюры и стал раскладывать их по столу. Девушка в платке начала быстро тараторить. Что-то про кыш-мыш-ералтыш. Абрек в кожанке неожиданно визгливо прикрикнул, а старшой, тот, который в папахе, сказал тихо: «Gays! Hush!»

В наступившей тишине молодой сфотографировал Яйцева на фоне денег камерой мобильного телефона, после чего даги с достоинством удалились. В дверях и на лестничной клетке девушка вновь начала свои «чиш-киш», молодой завизжал: «Овца! Кисюшэ Сапчак!», раздался глухой удар, и Яйцев отчетливо услышал всхлип. «Как-то неудобно получилось!», - подумал он, ссыпая деньги в ящик стола.

Прошло еще несколько дней. Поначалу совесть заедала. «Чужого мне не надо! - мысленно говорил он сам себе. - Может, в Фонд Мира отдать, тьфу, то есть в детдом?» Но постепенно-постепенно, словно притормаживая на горке, переживания улеглись, а затем и вовсе откатились. Яйцев собирался за рубеж, на международную конференцию. Ему очень хотелось вырваться из страны, казалось, после этого все проблемы разрешатся сами. К телефону не подходил, мобильник отключил, из дома выходил только по крайней необходимости.

Днем, накануне вылета, он поспешил в магазин купить носки, потому что за границей дорогие. У парадной двери на первом этаже метнулась тень. Оказалось – спецназовец. Озираясь и пугающе гыкая, 48-ой отвел видного ученого в сторонку, тихо сказал: «142 деревянными минус тыща деньгами равно 109», и вложил деньги во влажную руку. Инстинктивно ладонь мгновенно сжалась. На прощанье камуфляжный пафосно прогундосил: «Миссия закончена, забудьте!», немного помолчал, как на поминках и негромко добавил: «... но если снова столкнетесь с вопиющей несправедливостью – обращайтесь!»

 «Послушайте…» - начал было Яйцев. 48-ой никак не прореагировал, лишь буркнул: «Вот вам. На добрую память!» и как-то совсем криво улыбнулся, протягивая пластиковый пакет. Яйцев вышел, было, на улицу, чтобы окликнуть, вернуть, но бойца и след простыл.

«Смотли, мама! – сказал какой-то картавый мальчик. – У дяди лыбки!»

«Наверное, карасики!» - ласково сказала мама и весело посмотрела на Яйцева. Тот озадаченно заглянул в пакет, и от ужаса чуть не закричал. Там, словно в розовом вине из региона Кампанья, плавал глаз. Почему-то показалось – мужской.

В трудные минуты его всегда спасала поэзия. Яйцев присел на ступеньки и процитировал:

«Выпив желчь на посошок,
Закусив воздушной воблой,
Вспомним черствый пирожок

С человечинкою теплой…» **

Через несколько дней в Аяччо (Корсика), на международной конференции по моршанским хоругвям 18-го века, к Яйцеву подошел известный ученый, исследователь русской словесности, директор международного Фонда «Русская лингвистическая мысль» Сян Линь Шао. Этот прохиндей сказал: «Слышь, эта! Шибко вазная лазговола есть! Мине откаты не отдают, эбонамать»!

«А почему вы ко мне обращаетесь?» - удивился Яйцев.

- Твоя сильная, как Змей-Голыныц! Все знают! –

- Вы меня с кем-то перепутали, уважаемый Линь…Шань… Мань.. –

- … называй по-лусски: Селёза! – засмеялся китаец, цвиркая желтой слюной. – Китайский мафия – холосо, вьетнамский – есе лютце, а эта... васа спецназа – the Best of the World! Будес у меня замдилектола? Шибко нузен конклетный цувак, целовек-дракон! Задолбали налоговая и позалники, эбонамать!»

Яйцев отпустил такси, то есть аспиранта Джапаридзе, и с чемоданами, узлами, подарками медленно потащился к себе на второй этаж. В дверях неожиданно услышал странно знакомый голос. И уронил гофрокороб со стразами от Сваровски.

Ему открыла жена в новом атласном халате с изображением птицы-сирин. Благоверная широко улыбалась, ее настроение было чудесным. Обняв Яйцева и горячо поцеловав («Сдурела, что ли?»), показала на вытянувшуюся как на плацу Айчурокову. «Вот, Дилайла Амангельдыевна подарила!»
Яйцев открыл рот.

Жена проворковала: «Ну, не буду вам мешать!» и с чемоданами вышла прочь.

Словно на протезах, Айчурекова сделала навстречу несколько шажков, сжимая в руке пухлый дизайнерский конверт. «Вот! Весь долг! В двойном размере! За беспокойство! Простите меня, пожалуйста!» - испуганно-кокетливо со слезами молвила закланная жертва, затем грохнулась на колени и поползла навстречу Яйцеву, ставя зацепы на колготках на каждой напольной плитке. Когда она тыркнулась лбом в район паховых колец лингвиста, неожиданно без стука влетела жена-сирин и закудахтала: «Это что такое! Ты опять за старое!» Яйцев мигом почувствовал себя на диссертации по Хармсу, Хлебникову или, если на то пошло, Елене Шварц.

Айчурекова вспорхнула и запричитала: «Ваш муж так помог мне… так помог мне … в научной работе!» и, обращаясь к жене, зарыдала в голос: «Ну, скажите ему! Пусть меня выпустят в Америку! Пожа-а-алуйста!»

Послесловие.
В состав официальной делегации РФ, вылетающей на церемонию торжественного открытия чемпионата мира по футболу в ЮАР, Яйцева включили по звонку сверху. В VIP-зале «Внуково» его провожал Перельман. Жену охрана не пропустила.

Сначала слушали какого-то лысого барда с усами. Он скромно сидел в уголочке на потертом дерматиновом диванчике и очень душевно горланил:

«Здравствуй, Вася, и спасибо за курево,

Табачку давно не нюхал московского…

Я пишу тебе, Васёк, из-под Гурьева,

Из концлагеря "Заря Жириновского"» ***

Перельмана проняло, он расчувствовался и расщедрился - заказал две рюмки двина, два берлинских пирожных и сильно просил забыть про всякие слетевшие с языка глупости насчет 10%, души и палестинцев.

В Йоханнесбурге, а может быть даже в Кэйп Тауне, Яйцев неожиданно удостоился чести позавтракать с самим Манделой. Чем-то похожий на Мухаммеда Али негр с седым ежиком волос смущенно пожаловался через переводчика: «ФИФА «кинула» с комиссионными! Можете помочь?»

«Ох, этот Бляттер! – возмутился Яйцев и сокрушенно покачал головой. – Не первый раз слышу. Чего хотите – швейцарец, там одни бандиты! Но помогу, чем смогу!» И поманил пальцем своего секретаря.

Первый черный президент Южной Африки, выдающийся активист в борьбе за права человека с любопытством и симпатией наблюдал, как по-пантерьи мягко ступая, к ним приблизился улыбчивый молодой человек. Помощник г-на Яйцева внимательно выслушал своего патрона и кивнул в знак понимания.

«Только постарайся без отрезанных ушей!» - негромко попросил Mr. Yajtseff.

«Как получится! – ответил clerk. – Иногда разобрать человека на части проще, чем слово!».

Яйцев пояснил Нельсону Лолихлахлевичу: «Чересчур ответственный. Приходится остужать!»

«Да-да!» - согласился тот и приказал включить кондишн.

… А когда пролетали над Эфиопией по защищенной спутниковой связи прозвонился Березовский.

________

Примечания:

* - автор шутит.

** - Александр Миронов.

*** - Александр Розенбаум.

Абсолютно все события вымышлены. Принимаются ответы по итоговой сумме, полученной Яйцевым.

Певзнер (по кличке Певздюк) как-то спросил у меня: “Забыл - ты родился в один день с Гитлером или Лениным?»

- 22 апреля. –

- Надо будет тебя поздравить!.. –

Дня за три-четыре, во время прогулки, он вдруг остановился, заулыбался и хлопнул меня по плечу: «Ну, чё, скоро день варенья?!»

Я кивнул.

Певздюк вздохнул и сказал: «А я в дни рождения всегда грущу! Все никак не женюсь, поэтому годы меня пугают!»

Мы шли по аллейке Измайловского парка. Навстречу неспешно двигалась парочка. Я глянул на них и сказал: «А меня пугает, когда мужчина идет с женской сумкой!»

«Ну и что здесь такого? Подумаешь!» - решил поспорить приятель.

«Тебе не понять! Ты тоже подкаблучник!» - обличил я его.

Певздюк вздохнул и согласился: «Ничего с собой поделать не могу. Я очень привыкаю к каждой конкретной особи женского пола!»

Через день он опять возбудился, сказал, что посмотрел в интернете: «в этот день» погода будет очень хорошая. И накануне, за день, перепроверил - мол, правильно ли запомнил, что завтра «такая дата»? Я перепугался, еще раз отнял от 2009 год своего рождения – никакая не дата! «Ну, все-таки столько лет!» - философски заключил приятель, будучи моложе меня на половину поколения.

Положив трубку, я рассмеялся и сказал жене: «Певзнер четвертый раз интересуется, когда у меня день рождения. Вот, посмотришь, обязательно забудет поздравить!»

22 апреля он объявился вечером и спросил: «Ну, чего?»

- Чего? –

- Гулять пойдешь? –

- Нет! –

- А почему? –

- Занят! –

- А завтра пойдешь? –

- Наверное… -

Певздюк помолчал, посопел в трубку и спросил: «А чем занят-то?»

- За столом сижу! –

- За каким столом? –

- Праздничным! –

- И чего празднуешь? Пасха-то прошла! –

- День рождения! –

Он помолчал с полминуты и сказал: «У, черт, забыл!»

«Не чертыхайся! - засмеялся я. – А то женишься на ведьме или кикиморе!»

- А это не одно и то же? –

- Ну, кикимора все-таки помоложе! -

На следующий день он позвонил в 8-15. Никого не разбудил - дети и жена были по дороге в школу, родители дрыхли через комнату от меня, я сидел за компьютером - но сам факт столь раннего звонка предполагал неординарность.

«Я хотел бы к тебе зайти! - взял с места в карьер приятель. – У тебя жена, часиков в девять, что будет делать?».

- Спать! –

- А, ну хорошо. Тогда я подгребу? Бутылку хорошего вина принесу! –

- А не рано? –

- Самый раз! -

Человек, специально обученный общению с Певздюком, то бишь я, в этот раз все-таки убедился – придет(ся) отмечать! Пожарил блинчики с сыром и ветчиной, открыл салат из спаржи, расставил кофейные чашечки.

«А у тебя там жена у подъезда стоит, треплется!» - сказал Певзнер вместо приветствия.

«Ну и хорошо, больше нам достанется!» - парировал я.

«А почему чашки кофейные?» - удивился гость.

«Для большего числа подходов, и, соответственно, тостов!» - разъяснил хозяин.

«Zinfandel 85%, Shiraz 15%! Калифорнийское!» – с выражением, словно открытку, зачитал тостующий, разливая.

«Ни фига, чилийское! – Я показал контрэтикетку. - Zinfandel 50%, Shiraz 50%!»

«Не понял! Как это может быть?» – удивился гость. И стал сличать тексты основной и дополнительных этикеток.

«Значит, в такой день ты осмелился придти с левым вином!» - пожурил я, все еще намереваясь отметить день рождения. Певздюк сделал лицо «угадал все буквы, но не назвал слово» и сосредоточился. Ему, выпускнику института электронного машиностроения по профессии то ли кибернетик, то ли математик, любые закидоны были простительны. Как ребенку, который все еще писается.

В конце концов, мне надоело. «Ну, за что пьем?» - я намекнул приятелю на тост, и приготовился выслушать косноязычные пожелания. Певздюк взял чашку за ручку, заглянул внутрь, ужаснулся, сделал жалобное лицо и …

В этот момент в дверь позвонила жена. Она вошла шумно, словно въехала в дверь на санях и зовут ее боярыня Морозова. С порога начала обличать наш образ жизни и за потрепанную фразу «утром пьют не аристократы, а дегенераты» была удалена с поля до конца матча, с формулировкой «за игру высоко поднятой клюшкой».

Когда жена покорно улеглась в большой комнате, накрыл ее пледом, включил телевизор, разыскал канал «Культура» - и через 15 секунд она уже спала.

«Так, на чем мы остановились?» - вроде как не догадываясь, поинтересовался я у приятеля.

А тот смотрел на меня глазами … полными слез! Потом поставил чашечку с вином на стол, немного расплескав, и горестно произнес: «А мы со Светочкой поругались!»

«Страшная трагедия! - ответствовал я. – Так, может, мы все-таки …»

Он не дал договорить: «... вчера вечером она легла на диван и попросила чаю. Я пошел на кухню, заварил и подошел уточнить – с лимоном или без. А Светочка как закричит: «Скока можна! Ну что ты никак не запомнишь?! Я! Пью! Чай! Тока! С лимоном! Или лаймом!» Я и говорю, мол, Светочка, хорошо! Теперь запомнил! Больше никогда не буду спрашивать!»

Певзнер скривился, как от боли: «Ну, положил в чашку лимон. И … короче, допустил ошибку!»

- Какую? – удивился я. – Неужели, плюнул? -

- … срезал шкурку лимона! –

- Зачем? –

- Сам не знаю! – огорченно поделился приятель.

- И чего? –

- Принес! Ну, Светочка и начала орать: «Что это такое! В цедре находятся самые полезные вещества! Как это … танИны! Я такой чай пить не буду!»

- Ну, не будет - и хорошо!!! –

Певзнер не слышал, а все выливал и выливал заварку тоски из бездонного чайника своей души: «… и прикинь! Десять часов вечера. Она встает. Собирает свои вещи. И идет к двери! «Ты куда?» - жалобно блеет мой приятель. «Мне здесь не комфортно! – отвечает он же голосом «Гроза над Бугом» - Я уезжаю к себе в Павловский Посад, в коммуналку!..» И снова жалобно-жалко: «Ну, куда же ты поедешь так поздно!..» Уффф! Еле уговорил ее остаться!»

Опущенный и обессиленный, Певзнер садится в кресло и прикрывает глаза тыльной стороной руки.

Заинтригованная, в дверь пытается войти моя жена в пледе-пончо. Я объясняю, что время штрафа еще не закончилось. «А!» – разочарованно говорит она и выходит.

«Ты, вообще, помнишь, зачем сюда пришел?» - тормошу товарища по утреннему распитию концентрированного как жизнь вина и протягиваю чашечку с малиновыми сердечками на белом фоне. Приятель отрешенно выпивает, а затем голосом Сталина от 22 июня 1941 года, ну, когда «… к вам обращаюсь я, друзья мои!..», произносит: «Утром, в 8 часов, прислала мне sms-ку. Читай!» И протягивает телефон.

На экране два слова: «Будем расставаться!»

Я посоветовал ответить: «Не знаю, как теперь жить дальше!»

Певзнер фыркает, обижается.

Я вливаю в него вино маленькими чашечками, хотя именно сегодня подошла бы одна большая лохань. Приятель со мной больше не разговаривает. То ли так переживает, то ли обиделся за излишнюю жестокость совета. Наконец, вспрыгивает из кресла и собирается уходить. В прихожей повторяет, как «миллион, миллион, миллион алых роз»: «А всего-то! Тоненькую, тонюсенькую кожуру лимона отрезал!.. Конечно, виноват, дурак, но … Мы все-таки друг друга не понимаем, то есть я - ее! Из-за какого-то лимона!..»

«Это не из-за лимона!» - тоном умудренного коуча зачем-то говорю я.

«А из-за чего?» - быстро и с надеждой спрашивает Певздюк. И тараторит: «Сказала: «люблю, когда все деньги у меня» - стал отдавать, копейки себе не оставляю. Говорит, перестань носить эту шапочку, ты в ней, как мудак - снял и забросил на гардероб! Потребовала постричься – постригся. Что еще?!»

«Думал, ты заходил поздравить с днем рождения…» - дав слабину, пожаловался я в дверях.

«Какой день рождения?» - Певздюк квадратными глазами уставился на меня.

- Ленина или Гитлера! -

Я захлопнул за ним входную дверь и убрал со стола тарелки с нетронутой остывшей едой.

«Разогретые блинчики с сыром и ветчиной будешь?» - спросил вполголоса, словно сам у себя.

«А как же!» - мгновенно ответила жена из соседней комнаты.  

В гостях. Часть 2..

Вскоре последовало другое приглашение в гости, от С. Тоже – «привет из прошлого». Семья очень успешных банковских работников, новая четырехкомнатная квартира, сын - ровесник нашей дочери и дочь – ровесница нашего сына, плюс кот и собачка. (Кстати, в итоге старшие дети бойкотировала мероприятие.) И вот, мы месим выхинскую грязь, дабы разыскать очередной «шикарный дом». Зажатая хрущевками 22-этажная типовуха удивила отсутствием двора, жутким салатовым цветом металлической двери и стен парадной, а также лифтом с раздолбанными кнопками.

На этот раз мы «подготовились» и ехали в гости строго одетыми! А встретили нас в трениках и босиком. В дверях облаял пудель с перебитой ногой. «8 операций сделали, а потом плюнули – чего мучить животинку!» - рассказала хозяйка.

«Я всю неделю в костюме хожу, поэтому извини уж, что встречаю по-рабоче-крестьянски!» - извинился глава семьи. Без долгих разговоров быстренько провел помыть руки и к столу. Здесь тоже говорили мало, больше ели. Куриные ноги поражали размером. «Лошади!» - я даже произнес комплимент. «Извини, какие были!» - парировала хозяйка.

Бутылок оказалось слишком много. И понеслось!

Потом хрустела косточками собака-подлиза, нарисовался равнодушный кот. Мы сосредоточенно пережевывали пищу, запивали пищу винишком под незамысловатые тосты типа «Ну, за трежерис!» *, и я откровенно испугался: полна горница людей, еды навалом, красного – море разливанное, а искра – отсутствует напрочь.

«Да сними ты свой пиджак! – посоветовала супруга С. – А то капнешь жирным, а химчистки нынче дорогие!» Я согласился и включился в работу по освобождению тарелок от еды.

Вскоре С. произнес заветные слова: «Обрати внимание на салат! Мой любимый. Исключительно вкусный, я считаю!»

Я решил, что это оливье или что-то похожее и раздурачился:

«Я упала в салат синей мордой лица,
Разглядев в нем зеленый кусочек яйца….»

- Кто автор? – хмуро спросил С.

- Не знаю, жежешное творчество, – с надеждой, что атмосфера рассупонится, поведал я.

Салат оказался фруктовым. В большую лоханку были накромсаны кусочки бананов, манго, груш и квадратики неопознанного, цветом и вкусом напоминавшие сырой картофель. С. смотрел, как я ем, и переспрашивал: «Ну, как? Ну, как?» Мое многозначительное мычание было принято за ожидаемый вострог.

Экскурсия по квартире здесь была намечена на после еды. Мы добросовестно обошли все апартаменты, посмотрели, как "хорошо играют наши дети", а потом на минуту я задержался в большой комнате. Кстати, книг в квартире вообще не оказалось, разве что учебники, но книжные полки не бездействовали и под завязку были уставлены сотнями дисков. Отдельное место отводилось Эркюлю Пуаро (!!!) Взял один dvd, второй, третий – все нераспечатанные, в целлофане, исключительно лицензионные, из «Озона». «Я на работе допоздна, а в выходные – как-то смотреть некогда!» - пожаловался С. В комнату зашла его жена, и он нежно обнял ее целлюлиты.

За тортами (тремя!) удалось обрывками поговорить об образе жизни. Горные лыжи в Австрии, байдарки в Карелии, уикенды в Париже, отдых на Пиренеях. Интересно, что на тему впечатлений предпочли не распространяться. Никаких фото, видеосъемок на память. «А зачем тратить драгоценное время на ерунду?» - удивились супруги. Здесь, в Москве, каждый из них рассекал на жигулях: «сына на тренировку, дочь в бассейн, «иномарки нам не нужны», а «эти» мы иногда даже забываем закрывать. Я почувствовал, как спрессовано их время, как не остается его на передых, лирику или «полюбоваться на цветы сакуры». Деньги вложены в проекты друзей, крутятся, доходность treasury волнует много больше, чем погода за окном, если они ее вообще замечают.

«Какая дружная семья! - поделилась жена на обратном пути. – Объелась так, что не могу говорить!» Я тоже оказался сыт по горло.

Послевкусие оказалось сложным. Мне показалось, что побывал в фаст-фуде, где нужно успеть пожрать за время обеденного перерыва. Наверное, в своем компьютерном ежедневнике они записали: «Пригласить Андрея», а теперь просто поставили галочку. Хотел бы я жить в режиме «все успеть?» Вряд ли. Но слова приятеля с дачи, произнесенные 20 назад, все больше царапали мою душу. Он сказал тогда так: «Я живу сегодняшним днем, а ты – завтрашним!», намекая на то, что тратит, когда я коплю. Наверное, сейчас я согласился бы думать о будущем, но получается ковыряться только в прошлом.

Ужинать мы не стали – кто ж после гостей ужинает?!  Я долго не мог заснуть и уязвленно признавался, что скорее всего, ни от мира сего. Такие разные хозяева, но одинаково противоположные нам, долгожданным гостям. Мы в костюме - они в трениках, мы в джинсах - они при параде. Один, когда-то близкий, теперь называет меня (!) по имени-отчеству, другой сажает на даче крупномеры. «Как же можно? Дерево кайфово посадить самому, вырастить, поливать, радоваться новым веточкам!..» - удивляюсь я.

«А у нас нет на это времени!» - был ответ.

Когда-то я занимался спортом - бегал. В долгом изматывающем отмеривании 400-метровых кругов проявляется чувство локтя. и кажется, что кругом - друзья. А когда дружишь, то есть вместе тренируешься жить, не бывает так: «У тебя ногу свело? Ну, догоняй, а мы побежали, счастливо оставаться!»
Или все проще? Они все больше молчат - и не сбивают дыхание, не вредят бегу-делу? А я, лох, все говорю и говорю на бегу?!

А вдруг ….  - подумал и даже присел в постели – все эти годы был неправ? Это я, именно я выбрал неверную тактику, рванул на средней! А выигрывает не лидер по ходу дистанции, а тот, кто прибежал к финишу первым! Было ли это закономерно, ведь побеждают за счет хитрости, а проигрывают из-за гордости? Разве это важно сейчас? Без поражений нет побед, главное, чтобы для них, побед, осталось время.

Послесловие.

«А поутру они проснулись». Я побрел за хлебом, и на обратном пути, с батоном подмышкой, свернул в парк. Прошел мимо пустой детской площадки. Среди свежевыкрашенных лесенок и качелей встретил знакомую бабушку** – в джинсах и отвязных китайских кроссовках. Радостная улыбка приоткрыла два зуба одиночества.

- Ой, а у меня был такой радостный день, такой радостный день! Проснулась – солнышко! Погода - великолепная! Пошла в супермаркет, и там мне подарили 36 рублей! В смысле, скидку получила по социальной карте москвича. Купила лаваш и свою любимую мойву. А потом позвонила сестра и сказала, что специально, ради меня, ушла с работы. Пригласила к себе. Ну, приезжаю, а там!.. Ее дочка, моя племянница, специально приготовила та-а-кой салат! Там и капустка, и … что-то еще! Сестра пила водку, а я одна выдула литр сока «Да!» - купила на распродаже. Я ведь не пью спиртного, по радио сказали, что красное вино вредно. Так, я вам скажу, такой вкусный сок оказался! А потом, вы не поверите, мы с сестрой танцевали и пели! Во, как! Такой чудесный получился день! И погода, вы помните, какая хорошая была погода! –

На ежевечернем променаде с приятелем Р., переводчиком с итальянского, рассказал про вылазки в гости. «Ну, откуда дочь, в свои 17 лет, знала, что будет неинтересно? Что широту души теперь замещает ширина стола?! Ведь раньше мы готовили сами, переписывали рецепты, старались, а сейчас - заехал в МЕТРО, накупил, порезал и подал! Ну, и сварганил дежурный салатик, объяснив, что листья нужно не резать, а рвать на кусочки руками!»
- Да? - удивился Р. - А я и не знал! -
- Все самокопаюсь, придираюсь к каждому своему шагу, а они, что бы не сделали - все правильно и гениально! Я никогда не поддавался, даже играя с детьми, говорил правду. А этим …. хозяевам – либо правда не интересна, либо воспринимают ее только преломленную, под себя!.. - 

«Верно назвал - «хозяевам»! А вот ты, похоже, у жизни в гостях!» – прокомментировал Р. – И я, было, с энтузиазмом открыл рот для новых слов, но он все испортил: «Хоть не зря съездил - поел!»

Повернули назад, помолчали, и я передал содержание утреннего разговора со старушкой. Приятель выслушал, остановился и переспросил: «Она любит сок «Да!»?» Я пожал плечами.

Шли аллейкой, где бордово-красные почки каштанов казались наманикюренными пальчиками девушек. Вовсю пахло весной, а мы, получалось, говорили об осени.

«Когда-то я представлял свою старость так. (Я зажмурился). Дети выросли, пристроены… Сижу где-то … на португальском отшибе, на собственной виллочке у моря…. среди сосен или эвкалиптов. Читаю непрочитанные ранее книги. Слушаю музыку. Вечерами смотрю «Твин Пикс», попивавю бароло….» Желчно усмехнувшись, ставлю точку: «А сейчас могу позволить себе разве что бардолино!»

Р. поежился от ветерка и обнадежил: «Ну, бардолино - тоже неплохой вариант!»

Затем мы приметили бабушку в шубке еще советских времен. Искусственная овчина завитками ворса напоминала ковер. «Смотри, - сказал я. - Будто бы кинули барашка в огромную мясорубку, кудряшки полезли через дырочки, но недовылезли, потому что внезапно вырубился ток!..»

«У тебя, как всегда, слишком сложные образы!» - отрезал Р.

К бабушке подбежала собачка и завиляла обрубком хвоста. Старушка слезливо умилилась.

- А может, так и надо - радоваться солнцу, хорошему дню, тому, что еще жив и можешь ходить, собачкам, цветочкам…? -

- … соку «Да!» -

- Да!.. –

«Я вот, вчера фильм посмотрел, - вспомнил я. – Старый. «Мама Вышла Замуж» называется! Какой замечательный фильм! Походил полчаса под впечатлением, а потом быт заел – обед, деньги и так прочее…»

«Наверняка есть в интернете. Рекомендуешь? Надо скачать! – отозвался Р. – А кто режиссер?»

- Виталий Мельников. Понимаешь, это ленинградская школа, интеллигентская, авербаховская. Какие в этом фильме Люсьена Овчинникова, Олег Ефремов, молодой и совершенно блестящий Бурляев! Сценарий Клепикова. Музыка Каравайчука!.. –

«Ты извини, впервые слышу все эти фамилии... – признался приятель. - А я на днях тоже фильм посмотрел. «Тарас Бульба»! Мне так понравилось! Просто шедевр, я считаю! Даже … заплакал. Когда Андрия убили!»

«…And if you're lost enough to find yourself
By now, pull in your ladder road behind you
And put a sign up CLOSED to all but me….»

(Robert Frost, Directive)

«… И если ты настолько заблудился,
Чтобы найти себя, то за собою,
Как лестницу, дорогу подыми
И прикрепи табличку: хода нет
Для всех, за исключением меня…»

(Р. Фрост, «Указание», перевод А. Сергеева)

__________

Примечания:

* - трежерис (от англ. treasury) – американские государственные облигации.

** - http://nelublukepkin.livejournal.com/46919.html

«Back out of all this now too much for us,
Back in a time made simple by the loss
Of detail, burned, dissolved, and broken off
Like graveyard marble sculpture in the weather,
There is a house that is no more a house
Upon a farm that is no more a farm
And in a town that is no more a town.
The road there, if you'll let a guide direct you
Who only has at heart your getting lost,
May seem as if it should have been a quarry-
Great monolithic knees the former town
Long since gave up pretence of keeping covered…»

(Robert Frost, Directive)

«Прочь от невыносимых дней к былому,
Ко временам, упрощенным утратой
Подробностей, ко временам поблекшим,
Распавшимся и выветренным, словно
Скульптура над старинною могилой,
Туда, где дом, что более не дом,
На ферме, что давным-давно не ферма,
Близ городка, которого не стало.
Отправясь в прошлое свое, уставься
В путеводитель,— чтобы заблудиться,
Дорога в те забытые края
Скорей похожа на каменоломню -
Огромные округлые колени
Былого городка; теперь никто их

От взглядов посторонних не скрывает …»

(Р. Фрост, «Указание», перевод А. Сергеева)

Меня долго зазывали в гости. Годами. А я все не шел. И не потому, что в одну реку не входят дважды. И не из зависти – мол, бывшие приятели «поднялись», а я – наоборот.

Мы словно (и славно) ехали куда-то далеко-далеко в одном поезде, а потом я «сошел где-то под Таганрогом, среди бескрайних полей…» Ну, отстал и отстал, бывает. Попутчики зевнули: «А, нагонит!» - и больше не вспоминали. Безусловно, досадно, но ничего не поделаешь, никаких претензий. Но теперь-то, через годы, какой смысл встречаться для того, чтобы выслушивать про давнее путешествие, узнавать про достопримечательности и съеденную без меня паэлью?

В гостях. Часть 1.

Ш. никогда не хвастался в лоб, но в сухом остатке после телефонных бесед всегда выкристаллизовывалось: у него все «чики-пики», или, как говорят валютные проститутки (сам не слышал, но рассказывали:-)): «клиент не хило упакован». Я даже выучил: «квартира – шикарная, ремонт – суперский, дача - наикрутейшая, жена – красавица, а дочь – умница!» Само собой, паркет уложен правильно, унитазы исключительно с экономичным сливом, а «дизайн квартиры – очень гармоничный», ведь сами разработали. Технику покупал – наилучшую по соотношению «цена/качество», вот, только никогда не говорил, кто определил это соотношение.
Всегда получалось, что зазывы в гости были не просто так, а по поводу: «Мы купили шикарную дачу», «Приезжай, лексус посмотришь», «Мы тут отдохнули в VIP-отеле, готовы показать видео». В этот раз повода не оказалось. В нашей жизни продолжалась грустная полоса, и я неожиданно решил ее разбавить - согласился.

«Ты помнишь наш дом? Он третий по ходу от метро. Такой солидный, с кремовыми балконами. Как увидишь шлагбаум и будку, поворачивай направо. Охрана людей пока еще свободно пропускает!» - объяснял мне Ш.

Я записал код, этаж, номер квартиры. Подготовился – купил вина и подарки. Неожиданно отказалась ехать дочь, «мне не интересно!». «Ну почему?! Там же будет твоя подруга детства, помнишь, как мы вместе отдыхали в Италии, а потом в Шарм эль-Шейхе? Вас еще угостил мороженым такой усатый дядька, из ларька? А потом она ногу разрезала ракушкой?» - тарахтела жена.

Но мою дочь уговорить невозможно.

Так мы отправились в гости усеченным составом. Сын всю дорогу спрашивал: «А рыбки у них есть? А торт будет? А сок – какой, "Рич" или "Сантал"?»

На выходе из метро и дальше на улице ветер (времен?) сбивал с ног, глаза забивало пылью, а в воздухе медузой парил полиэтиленовый пакет. В некоторых районах Москвы, например, у «Олимпийского» и в районе «Севастопольской», ветрено всегда. То ли роза ветров, то ли закон подлости.

Когда поворачивали к нужному дому, жена удивленно остановилась. «Не может быть! Это точно здесь?» За несколько лет панельный дом словно осунулся, растерял былую показушность, фасад полинял и обшелушился. Лужковские новостройки - они такие, стареют быстрее женщин.

Нас давно ждали. Среднеазиаты - дежурные по подъезду – подобострастно побежали вызывать лифт. Дверь в квартиру была настежь («Видеонаблюдение!» – догадался я), и вся семья выстроилась, как в карауле. Аккуратные стрижки, макияж, маникюр, дресс-код (строгие блузки, женщины в черных колготках), и сам Ш. - в хрустящей отутюженной рубашке с застегнутой верхней пуговкой - добродушно улыбается!
Куда деваться - мы расцеловались. Сразу началась экскурсия по квартире, и я обратил внимание, что жена Ш. в тапочках на высоком каблучке – впервые в жизни видел такое изобретение.

А потом был стол, который ломился от закусок. Семга, икра, буженина, колбасы, сыры. Словом, дорогая вкуснятинка из МЕТРО. В центре стола красовалось большое блюдо. Ш. под очередную рюмочку порекомендовал: «А вот, чудо-салат! Красавица-жена приготовила. Обязательно попробуй!»

Я пообещал. Но приналег на камамбер.

Под очередную риоху Ш. снова напомнил: «А вот замечательный салат…», и даже поухаживал, самолично положив мне в тарелку несколько ложек. Я не успел толком продегустировать, а тот уже интересовался: «Ну, как?» Я покивал, пошевелил бровями и прошамкал что-то типа «Хо-хо!» Ингредиенты были такие: листья салата, фасоль, оливковое масло и арахис. Словом, обычная закусь, но хозяйка пояснила: «Срисовала рецептик в «Биф-баре» в Монако!» Ш. закивал: «Самый суперский ресторан! Ничего общего с «Биф-баром» в Москве!».

Часы тикали, словно выставленные на счетчик. Женщины болтали в своем углу, в основном, про «поступать в этом году», а мы, в мужской части стола, все помалкивали. Якобы были целиком поглощены едой и выпивкой. Иногда, словно очнувшись, я шутил или рассказывал что-то, но Ш. отвечал короткосложно.

Постепенно я приметил, что его былая разговорчивость в компаниях, за столом сошла на нет. Главенствовала жена, задавала тему, шутила, чем-то интересовалась, а он лишь угукал и подтакивал. Глядя на эту идеальную, по мнению моей жены пару, заметил, как ровно и уважительно они общаются.

«Сейчас будет горячее!» - и нам предложили переждать в гостиной. «Уверена, он на нее ни разу даже голоса не повысил!» - проваливаясь в мягкое кожаное кресло, как бы с укором шептала любительница покричать в кругу семьи, то есть моя супруга. «В чем прелесть такой гладенькой семейной жизни? – подзуживал я ее. – Как можно жить, даже ни разу не послав жену в жопу?!» Странно, но после стольких бокалов вина моя благоверная поняла, что я шучу.

Потом мы сожрали горячее, выпили чай с тортиком. Хозяйка рассказывала про дачу: «Ой, природа там просто замечательная! У нас две бани – русская и финская!»  - «А горячая вода есть?» - «Газовый котел на 30 киловатт!» - «обиделся» Ш.

Они аккуратно постучали в стенку, и из своей комнаты выпорхнула дочь. Пришлось перетечь в гостиную, где на электропиано нам было исполнено несколько пиесок. На отца и мать было приятно смотреть, они растекались от гордости. Дочь ушла, и тогда Ш. включил плазму, на которую транслировал с дисков выступления дочурки с детского возраста.

«Как же она барабанит!» - неожиданно сказал я.

Жена Ш. весело посмотрела на меня и неожиданно согласилась: «Да, ты прав. Она - молодец! Пришла, отбарабанила и ушла!»

У нас с Ш. когда-то был долгий период дружеского общения, и приезжал я не поесть, а поговорить. О чем - не знаю, но, как мне представлялось, в прежних интонациях, «как тогда». Вместо этого нас встретили спокойные, по сути, пенсионеры, и стало неудобно за свои джинсики.

"Дорогих гостей" проводили до лифта. В вестибюле кланялись узбеки, а на лексусе Ш., притулившемся у подъезда, кто-то написал: «Помой меня!»

Встреча почему-то не вызвала никаких эмоций. Былая дружба начисто выветрилась от времени. Я ехал и думал – почему же Ш. все время молчал? Подкаблучник? Может быть… И вдруг решил – а ведь он давно руководит серьезным бизнесом: налоговая, отгрузки, растаможки, инвойсы, переговоры - «Да, просто по привычке следил за «базаром!» Да, и бизнес съедает душу почище, чем страх...

«А мне совершенно не понравился их салат!» - призналась жена.

Кивнул, прикрыл глаза и почему-то вдруг вспомнил, как пять-шесть лет назад позвонил Ш., когда ему привезли кровать: «Приезжай, обмоем сексодром!»

(продолжение последует сегодня)
 

- Христос воскрес, Леонид Ильич!-

- Спасибо. Мне уже доложили! –

(Из советского анекдота)

Праздник Пасхи проходит по жизни гражданина, рожденного в СССР, красной нитью; со времен застоя, когда коммунист или беспартийный, праведница или блудница, алкоголик или академик - озираясь или не таясь - восклицали пасхальный девиз как некий пароль члена анонимного общества оппозиционеров. Это была взрослая шалость - щелкнуть власть по носу. Каждый, и не обязательно верующий, пусть только на момент произнесения этих коротких слов: «Христос воскрес!», заканчивал придуриваться, отбрасывал приобретенную по жизни неискренность, вскрывал свое двойное дно, словно банку консервным ножом, и старался (или хотя бы пытался) держаться корней.

Со временем все в жизни перевернулось. Коммунисты быстренько обучились креститься, бандюки - задаривать церковь колоколами, батюшки – одухотворенно разъезжать на иномарках (после того, как растаможили сигареты). Мэрам полюбилось ломать старые стены ночью, а при свете софитов выстраивать убогие новоделы. Гэбня, которая никогда особенно не комплексовала под церковными сводами, освоилась и преуспела в роли миссионеров-расстриг.
А прихожане?
Они выучились жаться по стеночкам.

На сегодняшний день в этой околорелигиозной драме оказалось как бы второстепенным - веришь, «веришь» или не веришь, блюдешь ли заповеди и, собственно, кто ты. Главное – твой статус, место в определенный момент новейшей истории, в чисто конкретный период дуновения ветерка с берегов Невы. Это раньше политкаторжане становились прихожанами, а теперь выверенными шагами все идет ровно наоборот. Не стесняясь ликов деисусного ряда, проистекает постепенный рейдерский захват, паству выживают из дома, оболванивая пропагандой, наполняя светлые объемы вонючим болотистым газом, как на Дубровке – дабы «спасти». Бабушки скоро вымрут, а остальных (кто не понял, что у нас теперь новоязычество с божками Газом и Нефтью), назовут сектой и вышлют в какую-нибудь глухомань.

Наверное, по этой причине скромные тихие аутентичные, а точнее, ортодоксальные православные всегда избегали ажиотажа и отмечали Пасху в своем кругу, как в кружкЕ продвинутых шекспироведов, а не с кем попало. Узок стал этот круг, и новичков не прибывает, ведь Шекспира осилит не каждый.

Раньше казалось, что вера - истинная, а не по праздникам - навеки и присно останется маяком для страждущих, как эти выстоявшие под снегом, ветром и временем церквушки, словно вылепленные руками. Грешившие, но боязливо, выстрадавшие и искупившие, пока еще согревают цековные своды. А в ряды новоприхожан вливаются спокойногрешные, не заморачивающиеся, не теребящие душу. У них вера - пугливая птичка, которая чуть что - вспархивает, чтобы вернуться к праздничной дате и поклевать куличика.
Но Пасха - не только светлый праздник, это еще и проверка. Правда, особым тщанием власти превращенная в тест на смиренность (читай - невысовываемость!), в лакмусовую бумажку, скорее даже - в лакмусовый рулон. Тебе автобусы подали? Ментов дежурить выставили? Управа куличи организовала? Что еще нужно - стой и слушай, чего батюшка скажет про Россию, поднявшуюся с колен!
Обрядовая сторона праздника выпячивается, как красивая этикетка, привлекая молодую часть обывателей, потенциальных "Наших": можно поприкалываться («Ты свои яйца покрасил?»), похристосоваться с девочками-одноклассницами (и тем не отвертеться). Для тех, кто постарше, Пасха - легальный способ выпить, сходить (как все!) в церкву и рассказать об этом по телефону с подтекстом: мы живем правильно (праведно?:-)), по понятиям! А вечером семья соберется перед ящиком, чтобы поржать над Задорновым. «Прикинь, он сказал про Нью-Йорк: небоскребы – это перевернутые гробы!»

Идешь по улице. Все христосуются. Развеваются на ветру косынки. «Вы что, были на кладбище? Великий грех! * «Нада была» раньше, до Пасхи!», «У вас же кагор украинский! Да вы что?!!», «Вы мылись? Великий грех! Сегодня ничего делать нельзя!» А никто ничего и не делает - просто доживает!

Ты стоишь в сторонке и – нет, не осуждаешь, не коришь, а просто … тихонечко отчаиваешься. И выслушиваешь перлы. «Христос воскрес!» - а в ответ…

- Спасибо! –

- Аналогично! –

- Ну и что дальше?.. –

- A ya znayu, kak nado otvechat!!! «Za Istinu voskres!» –

- Да ты чё, правда? А где он? –

- Честно говоря, я - еврей! -

- Ты бы зажевал чем-нибудь! Вон, жвачку у ребят попроси! -

- Да, ладно, наливай! –

- Ишь, губищи-то раскатал! -

И думаешь - неужто «вишневый сад продан, его уже нет»? Не будет больше Фирса, а Луке так и не выбраться со «дна»??! Без «силушки прежних поколений» наш удел - Епиходов, а вместо «насадим новый сад» - опять «мы наш мы новый мир построим»? И тогда - останется ли ли «жизнь впереди»?
Застревает в горле кулич...

_______
Примечание:

* - А как же тогда вот это?:

 « …так в былые годы

На кладбище москвич благочестивый

Ходил на Пасхе - красное яичко

Съесть на могиле брата или кума...»

(Владислав Ходасевич)

"Мы странно встретились
и странно разойдемся!"
(Из старой песни)

"Раньше костер горел,

А теперь - свеча..."
(Уматурман)
 

Это обычно случается в антрактах между картинами мартовской хмури, когда открывая форточку утром, индивидуум самонадеянно решает: «Ну, вот и солнышко! Значит, мы пережили еще одну зиму!»